Посмотрела на Софию. Потом на Вадима. Улыбка на её лице была странно довольной.
— Это... хорошо. Она обняла меня. Я боялась, что она не захочет. Но она обняла.
— Завтра Серёжа, — напомнил Вадим, садясь рядом. — Он будет в шоке.
— Я попробую. Я… хочу, чтобы он не боялся. Я… потренируюсь быть мамой, — она посмотрела на Софию. — Знаешь, она рыжая. У меня никого рыжего в семье не было. Наверное, это хорошо. Это значит, что она что-то новое. Что-то лучшее. Вадим ничего не ответил. Смотрел на неё, на её тёплую, но почти нереальную улыбку, и думал, сколько времени уйдёт, чтобы она смогла быть собой. Или хотя бы — чтобы дети смогли в неё поверить.
Прошёл месяц.
Квартирой снова пахло едой, порошком и детским кремом. С виду — всё нормализовалось: Лида вернулась к учёбе, Сергей делал вид, что ничего не случилось, Вадим вычёркивал пункты из долговой тетради.
Да, кстати — долгов больше не было. Всё, что когда-то копилось: проценты, займы, суды, карточки, — исчезло.
Вадим знал, почему. Не говорил об этом вслух. Но знал. Это не его работа это погасила.
Это не экономия. Это — сотни часов на камеру. Это грудь Веры, которую кто-то оплатил… раз, и ещё раз… и ещё. Она не говорила о том времени напрямую.
Но было видно: оно не отпускало. Иногда, когда в доме воцарялась тишина, она включала музыку — не из любимого, а из тех плейлистов, что крутились в «студии». Глубокий бас, глянцевая попса, глухие удары.
Иногда — танцевала. Сама, перед зеркалом. Голая по пояс. Силикон плотно сидел в груди, как будто не принадлежал телу, но подчёркивал всё, что с ним сделали. Она гладила себя по шее, по животу, по бедрам, закрывала глаза.
Соседи, знакомые — реагировали по-разному.
Тамара Петровна с пятого стала здороваться через губу. В магазине кто-то шептал:
— Это та, с видео. Не из Интернета, из того.
А однажды какой-то бывший фанат не удержался — подкараулил её у мусорки.
— Я тебя смотрел... — сказал он, глядя на грудь. — Ты была лучшей. Как живётся ?
Она усмехнулась, приподняла край футболки, чуть оголив бок — где с трудом замазанное тату «любимая дойка».
— Всё ещё в эфире, только код доступа сменился, — и ушла, не оборачиваясь.
Но хуже всех была Ольга. Она не молчала. Смс приходили почти каждый день.
Ольга (SMS):
Ты ведь знаешь, Вадим, что она до сих пор трётся по ночам? Привычка. Смотри, как выгибается, когда думает, что никто не видит.
Ольга (SMS):
И не благодари — твоя сытая семья оплачена из моих архивов. Можешь поцеловать ей грудь — это ж печать свободы.
Ольга (SMS):
Кстати, если что — у нас всё ещё лежит её форма. "Ученица. 18+". Можем прислать по памяти.
Вадим не отвечал. Но иногда — стирал смс не сразу.
Cмотрел, как Вера варит суп в майке без лифчика. С грудью, которая качается, когда она смеётся. С телом, которое не умеет больше быть просто «мамой». С глазами, в которых тлело что-то большее, чем стыд. Что-то, что он боялся называть. Однажды он нашёл её ночью — она сидела в ванной, в трусиках, с ноутбуком на коленях. Открыто окно браузера. Камера отключена. Но страница была та самая — её старая страница. Там, где стояла ставка за час. Где были её позы. Где горели лайки.
— Зачем ты… — начал он.
— Не для работы, — спокойно ответила она. — Просто вспоминаю. Я там была… нужной. Каждый вечер. По графику. Со смыслом.
— А тут ты кто?
Она взглянула на него.
— Тут я — благодарная инвестиция. Без процента. Без процентов.
Львица и Жеребец