но я уже не хочу прятаться, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — Я устала делать вид, что могу быть «обычной». Варить гречку. Спрашивать у Лиды про школу. Пытаться быть женой, когда внутри меня уже всё давно умерло.
Вадим молчал. Он чувствовал, как сжимается в нём что-то живое.
— Я не лечусь. Не восстанавливаюсь.
Я просто перераспределяю своё желание.
Вспоминаю, как пахнут сперма и пластик. Как звучат команды в съёмочном цехе. Каково это — когда тебя дерут
Он сел на стул. Медленно. Он уже не злился.
Он был как кто-то, кто выжил после пытки, но не хочет жить.
— Я не против снова пойти туда. — Вера затянулась. — Но не в «поток». Нет. Только за деньги. Только за контроль. Только я решаю, кто тронет меня.
Ты можешь сидеть в комнате рядом. Слушать. Смотреть.
Я не заставляю. Но я не могу больше быть «мамочкой». Я не «жена». Я — использованный инструмент с функцией тепла. Она подошла ближе. Обняла его. Медленно. Опустилась на колени, уткнулась в пах, но не ради секса — просто как будто так ближе к реальности.
— Ты можешь трахнуть меня прямо сейчас. Здесь. Я не почувствую ничего. Но ты — почувствуешь. Что она ещё здесь. Та, кем ты когда-то восхищался. Та, которую ты когда-то спасал.
Только она теперь — с грязью внутри. С архивами из сотен чёрных флешек. С дырками в душе, которые не залатать супом и семейными сериалами.
Он положил руку ей на голову. Мягко. Пальцы дрожали.
— Если ты вернёшься туда, — сказал он глухо, — я не остановлю тебя.
Но не притворяйся, что это — сила. Это не выбор. Это болезнь.
— Всё, что осталось — болезнь. — она подняла на него глаза. — Но ты всё ещё здесь. Значит, ты такой же.
Он кивнул.
— Да. Я тоже гнию.
И тогда они трахались. Без нежности.
Как два выжженных человека, у которых не осталось ни веры, ни надежды — только тяга к собственной грязи, к воспоминаниям, к шрамам, которые проще облизывать, чем лечить. Она плакала. Он — нет.
Потому что плакать было бы слишком человечно.
Тюремные ворота захлопнулись
Но свобода ударила в лицо, как пощёчина. Ольга потянулась, наслаждаясь утренним солнцем, её алые ногти сверкали, как лезвие кинжала. Даже стандартный спортивный костюм сидел на ней как дизайнерский шедевр.
"Всего месяц в СИЗО, " - усмехнулась она, поправляя выгоревшие волосы.
— "Как спа-курорт."
Чёрный фургон, возникший словно из-под земли, резко затормозил перед ней. Ольга лишь приподняла бровь, когда из него высыпали трое в масках.
"Мальчики, если вы хотите автограф..." - её изысканная фраза оборвалась уколом в шею.
Темнота. Очнулась в знакомом подвале - в своём подвале. Но цепи теперь впивались в её собственные запястья. Перед ней стояли: Вадим - холодный, как скальпель, его глаза непроницаемы. Лина - шрам вместо левой брови, дикий блеск в глазах. Даша - неестественно розовые волосы, ледяная улыбка.
— "Вы действительно думаете, что эти цепочки..." Лина резко дёрнула за рычаг. Цепи натянулись, прижимая Ольгу к стене.
"Мы улучшили твою же систему, " - прошептала Даша, проводя пальцем по щеке бывшей хозяйки.
— "Титановые заклёпки вместо верёвок."
Ольга фыркнула: "Милашки, я создала этот ад. Вы действительно думаете..." Жужжание дрели. Вадим поднёс инструмент к её идеально подправленному носу:
"Нет, Ольга. Мы сделаем его лучше."
Силиконовые губы распухли от ударов, трескались, кровоточили. Грудь посинела под холодными иглами, когда Вадим, с медицинской точностью, колол препарат за препаратом. Язык покрылся язвами от электрошока. Слова, которые она когда-то использовала как плеть, теперь превращались в бессвязное
Священный остров. Часть 1. Вкусный ужин