вроде шариков, или вибратора, или пальцев дяди Вани. Идеально — дяди Ванины пальцы с чем-нибудь, и не очень в этом случае важно, с чем именно.
Маша приоткрыла один глаз, но тут же закрыла его снова, пробормотав:
— Шевелиться неохота... Пусти, хоть ноги выпрямлю...
Иван отвалился в сторону. Жена, счастливо простонав: «Ох... Затрахал, змей подколодный... Ларку затрахал... Меня затрахал... Всех затрахал...», наконец-то оторвала коленки от сисек и, не смыкая, вытянула ноги на простыне.
Чмокнув ее в нос, Иван ласково засмеялся:
— Капризничаешь... Ах, ты... Ну, ладно...
Нерастраченная энергия требовала выхода пусть не в секс, но хотя бы в нежность. Вздохнув, он принялся, как они это часто делали друг с другом, обцеловывать ее всю, начав с пальчиков на ногах. С Машиными ступнями, в отличие от Ларкиных, так играть можно было довольно долго, - ловя нешуточный кайф, жена только постанывала от его ласк. В отличие от Ларки, сначала пищащей от щекотки, и тут же, особенно если залезть языком под пальчики, кончающей не хуже, чем от его пальцев в письке.
Сейчас все еще лежащая возле них в изнеможении Лариска, заинтересованная тем, что старшие вдруг притихли, повернула к ним голову и открыла глаза.
Как несколько раз уже было, Ларкин взгляд со стороны на их с Машкой игру будто подстегнул Ивана, добавив к сладкому ощущению Машиной кожи теплый, мягко пульсирующий комок в груди, от которого тянулись невидимые, но очень прочные нити куда-то в Машкину непонятную, но такую родную глубину, и, кажется, оттуда – в такую же глубину Лариски, хотя насчет Лариски он был уверен не вполне. В такие моменты ему казалось, что он и впрямь может чувствовать то, что чувствуют его женщины, их эмоции вливались в него, усиливая и без того почти запредельное ощущение нежности и свободы, и он улетал в совершенно иррациональные сферы, теряя на какое-то время связь с реальным миром, не видя и не слыша вокруг себя никого и ничего, кроме Машеньки и, нечетко, будто вдалеке, Лариски. И начинал понимать, откуда у художников и поэтов берется вдохновение, и почему его образ именно женщина, Муза: а кто ж еще?
Как и всегда в таких случаях, Маша, уловив его состояние, тоже полностью отключилась от окружающего и быстро догнала его в пути по их, и только их, миру. Соединившись там, они могли ласкать друг друга иной раз по нескольку часов кряду, вовсе не обязательно при этом совокупляясь в буквальном смысле слова, - но, кажется, совсем не разъединяясь душами.
С Ларкой у Ивана такого единения не получалось. Он надеялся, что пока: вырастет, точнее, созреет, - будет и это. К надежде примешивалась грусть: будет-то будет, но ведь наверняка не с ним, не век же ей сидеть пришпиленной к маминой юбке. И тут же откуда-то из-под спуда, тихо, как змеи, выползали мысли: а будет ли? Сможет ли кто-то, кроме него самого, с Лариком – так? Да и захочет ли? Но Иван не давал им воли.
Смотреть за старшими в эти нечастые моменты Ларка не то слово, что любила, - кажется, готова была продать за это право душу. И никогда, начиная с того, самого первого, раза, когда они допустили ее к себе в постель, им никак не мешала, - наоборот, до тех пор, пока они не допустили Ларку к себе, у них ни разу не получалось ничего даже близко похожего. Кажется, ее присутствие немного успокаивало Машу, немного подбадривало Ивана, а в результате придавало всему действу некую завершенность.
Ну и завершенность завершенностью, но иногда Лариска бывала в этих случаях полезна и вполне практически, позволяя
Захотелось