После дня, полного совместных усилий, смеха, того прикосновения в байдарке, и этого его взгляда у костра.
— Я тоже пойду... Умыться.
Она пошла к реке, к небольшому деревянному мостку. Вода была черной, холодной. Она умылась, чувствуя, как прохлада смывает пот и усталость, но не ту странную, теплую взволнованность внутри. Когда она вернулась к палатке, Степа уже был внутри. Свет фонарика выхватывал его фигуру — он раскатывал свой спальник на своей стороне палатки.
— Жара нереальная в этой консервной банке, — пробурчал он, меняя свою рубашку с длинными рукавами на легкую футболку. В тусклом свете мелькнула линия его плеч, спины. — Надеюсь, гроза, которую папа предрекал, все же грянет и проветрит.
— Надеюсь, — машинально ответила Настя, отворачиваясь, чтобы снять свою майку и надеть тонкую футболку для сна. Она чувствовала его присутствие, его полуобнаженность так остро, как никогда раньше. День на воде, их разговоры, смех, общее приключение — все это создало между ними невидимую нить, которая теперь натянулась в тесной, душной палатке. Она быстро забралась в свой спальник, отвернувшись к стенке. — Спокойной ночи, Слон.
— Спокойной, Призрак, — ответил он, выключая фонарик.
Тьма накрыла их, густая и звонкая от цикад. Но теперь тишина между ними была наполнена не сном, а ожиданием. Ожиданием того, что может случиться в этой темноте, в этой жаре, после такого дня. Ожиданием, которое уже само по себе было электричеством в воздухе. Начало той самой ночи, которая изменит все, было положено.
Воздух в палатке был густым, как расплавленный сахар, пропитанным запахом сосновой смолы, влажной земли, репеллента и человеческого пота. Четыре тела в тесном брезентовом пространстве превратили его в сауну. Родители Степы и Насти, сраженные усталостью и легким хмельком от вечернего вина, давно отключились, их храп сливался с гулом ночи. Настя лежала на спине, чувствуя, как каждая нить спальника прилипает к коже. Пот стекал ручейками по вискам, скользил между грудями, змеился по позвоночнику. Дышать было все равно что глотать горячий ватный тампон.
— Степ, — ее шепот казался воплем в гнетущей тишине, разрываемой лишь храпом и треском цикад. — Я превращаюсь в лужицу. Буквально. Сквозь спальник просочится. Ты еще не испарился?
Степа ответил тихим стоном. Даже в полумраке, подсвеченном тусклым желтым светом фонарика на стойке, было видно, как его темные волосы слиплись на лбу, а футболка темнела от пота на груди и спине.
— Еле дышу. Твои предсказатели погоды... «Идеальный вечер, без осадков». Ха! Теперь ад кромешный. — Он нервно дернул воротник. — Еще немного – и я стану первым в истории человеком, сваренным заживо в палатке на глазах у храпящих родителей.
— Моих? — Настя фыркнула, пытаясь пошевелиться. Спальник скрипел, как недовольная птица. — Это твой папа рвался «на природу, как в детстве». Хотя шашлык... тот был божественен. — Она замолчала, вслушиваясь в очередной трубный всхрап папы Степы. — Что будем делать? Спать в этой парной невозможно. Мозги плавятся.
Степа задумался, его профиль в полумраке казался высеченным из камня.
— Есть радикальное решение, — объявил он с мрачной решимостью.
Он сел и одним резким движением стянул мокрую футболку через голову. В тусклом свете мелькнули очертания торса – подтянутые плечи, упругий живот, капли пота, блестевшие на смуглой коже, как роса. Настя невольно задержала взгляд, почувствовав знакомое теплое сжатие внизу живота.
— Правило выживания номер один: минимум одежды. Я скидываю шорты. Остаюсь в боксерах. И тебе, Призрак, настоятельно рекомендую, если не хочешь к утру стать конфитюром. — Он встал на колени, стягивая шорты. Остались только темно-синие хлопковые боксеры, облегающие бедра, оставляя тревожно мало воображению.
Звери