Он тяжело опустился обратно, вздохнув с облегчением. — О, да! Хоть дышать можно. Твой ход. Не стесняйся, я на потолок смотрю. Клянусь. — Он запрокинул голову, уставившись на темный брезент.
Настя колебалась. Жара душила, мокрая ткань натирала. Мысль о прохладе на коже была невероятно соблазнительной. Его пример, его небрежный, почти братский тон... Это же просто Степа, сказала она себе, пытаясь заглушить смущение. С которым ты в детстве грязь поедала. Ничего особенного. С нервной решимостью она расстегнула спальник. Воздух коснулся кожи мурашками. Быстрым движением она стянула футболку. Осталась в простом светло-сером спортивном бра, облегающем небольшую, но упругую грудь. Потом, затаив дыхание, скинула шорты, оставаясь в тонких хлопковых трусиках телесного цвета. Она мгновенно почувствовала облегчение, но одновременно – наготу и его потенциальный взгляд. Натянула край спальника до талии – ширма для стыда.
— Готово? — его голос прозвучал ровно, но Настя уловила легкую хрипотцу.
— Готово, — прошептала она, стараясь лежать неподвижно, осознавая каждый изгиб тела, выхваченный тусклым светом. Его полуобнаженность в полуметре казалась теперь магнитом.
Наступила гулкая тишина, наполненная храпом и их учащенным дыханием. Напряжение висело в воздухе, осязаемое, как паутина.
— Так... — нарушил молчание Степа, все еще глядя вверх. — Чтобы не сойти с ума от жары и... сосредоточенного созерцания узоров на брезенте... предлагаю интеллектуальную беседу. Начинай ты.
— Пауки, — выпалила Настя, поймав себя на том, что разглядывает тень его бицепса на стене. — Сегодня утром полз здоровенный, мохнатый, размером с твой большой палец. Прямо по шву палатки.
— Вот это старт! — фыркнул он, но в голосе послышалось облегчение. — Невероятно усыпляюще. Расскажи, как он планирует пробраться внутрь и устроить гнездо в моих волосах. Или в твоем спальнике. — Он повернул голову, их взгляды встретились на секунду. Настя быстро отвела глаза.
— Не смейся! — она попыталась изобразить возмущение, но улыбнулась. — Он выглядел очень целеустремленным. И голодным. Как мы до шашлыка.
— Ага, пока твой папа не превратил ту сосиску в памятник углероду, — парировал Степа.
Шутка сработала. Лед тронулся. Они заговорили о дневных промахах: как Степа чуть не уронил картошку в костер («Я ж героически спас! Половину!»); как Настя чуть не уселась на муравьиную тропу («Они бы меня дочиста обглодали!»); как мама Насти фальшивила у костра так, что завыли собаки в соседнем лагере. Смех, тихий и сдавленный, помогал. Напряжение спало. Они вспомнили детские проделки: застревание на яблоне; Степа, разбивший коленку за Настину куклу («Она потом год воняла псиной!»); их «страшилки» в школьном походе. Разговор лился легко, невинно.
Но чем глубже ночь, чем тише лес, тем длиннее становились паузы, наполненные их дыханием и осознанием близости. Темы сменились, стали глубже.
— А помнишь, в девятом, — задумчиво начала Настя, глядя на тень от фонарика, — когда ты пытался пригласить Ленку Соколову? Эти жуткие розы из ларька и пиджачок с блестками?
Степа застонал, закрыв лицо рукой.
— О, Боже, не надо! Я вычеркнул это как травму! Я неделю ходил как зомби после ее отказа. «Ты милый, но я с Максом»... До сих пор слышу.
— А ты мне тогда целую неделю носил шоколадки и слушал мои дурацкие анекдоты, — улыбнулась Настя, поворачиваясь к нему на бок. Его лицо было близко. — Потому что ты был такой... жалкий. И трогательный.
— Жалкий? Спасибо, подруга, — он фыркнул, но улыбнулся. — Хотя... да. Было паршиво. А у тебя? Тот капитан сборной, Миша? Вы же вроде крутили? — В голосе – легкий, едва уловимый интерес.
Настя скривилась.
— Миша? Боже, нет! Невыносимый нарцисс. Только о своих «кубиках» и «рекордах».
Секс с мамой...