к талии, к краю трусиков. Большие пальцы уперлись в ямочки над ягодицами, начали крошечные, едва ощутимые, но гипнотические круги на голой коже. — Это... уже не игра.
Настя зажмурилась, подавляя стон. Каждое прикосновение пальцев, каждый пульсирующий отклик его тела в животе сводили с ума. Дыхание – поверхностное, прерывистое. Она ответила новым движением бедер – трением, настойчивым, ищущим. Услышала его сдавленный стон, почувствовала, как руки крепче прижали ее, как его бедра начали отвечать – едва уловимыми, но ритмичными толчками навстречу.
— Степа... — мольба, исповедь. Она не знала, чего хочет – остановки или продолжения. Мир сузился до точки соприкосновения.
Он не ответил словами. Его рука соскользнула ниже, крепко, властно легла на ягодицу, прижимая так, чтобы трение стало сильнее, неотвратимее. Чтобы ее лобок плотно прижимался к его твердости. Его собственные движения бедер стали увереннее, глубже. Ритм ускорился.
Они двигались в унисон, в тайном, порочном танце под полуоткрытым спальником. Настя закусила губу, когда новая, мощная волна возбуждения накрыла ее. Она чувствовала нарастание сладкого напряжения внизу живота, как влага пропитывает тонкую ткань трусиков насквозь, делая ее почти невидимым барьером. Его боксеры тоже стали влажными на ощупь там, где ее лобок терся о них. От их синхронных движений, от влаги, возникал едва слышный, хлюпающий звук трения ткани о ткань, о кожу.
Не думая, повинуясь инстинкту, ее левая рука, лежавшая у него на груди, скользнула по его животу (он вздрогнул), вниз, к себе. Пальцы нырнули под эластичный пояс ее трусиков. Нащупали складки – горячие, мокрые, пульсирующие. Кончики пальцев скользнули по разбухшим, чувствительным губам, покрытым скользкой влагой. Средний палец нашел напряженный, каменный бугорок клитора. Легкий, пробный кружок. Потом еще, сильнее, быстрее. Глаза Насти закрылись, голова запрокинулась на его плечо. Она зарылась лицом в его шею, вдыхая его запах, подавляя стоны. Ее пальцы работали – быстрые, настойчивые круги по клитору, иногда скользя вниз, к влажному входу, ощущая, как мышцы там сжимаются впустую, жажду наполнения.
— Ох... Степа... — ее шепот был прерывистым, губы касались его кожи. — Так... странно... хорошо...
Его дыхание стало хриплым, прерывистым. Его рука на ее ягодице сжалась, пальцы впились в плоть, направляя ее движения бедрами, задавая более жесткий, требовательный ритм трения. Его собственные толчки стали сильнее, глубже. Она почувствовала, как твердая, горячая головка его члена сквозь тонкие слои ткани (ее мокрые трусики, его боксеры) с каждым его толчком упирается не просто в лобок, а ниже. В самую чувствительную точку между влагалищем и анусом. А иногда, при особенно сильном движении его бедер навстречу, когда она приподнимала таз, острие этой твердости проскальзывало чуть ниже, к самому входу во влагалище, создавая иллюзию, почти обещание проникновения. Через двойную ткань она чувствовала его форму, размер, пульсацию.
— Насть... — его голос сорвался на стон. — Ты... чертовка... так мокро... — Его рука сжала ее ягодицу почти болезненно. Его бедра двигались быстрее, яростнее, его член воткнулся в упругую плоть ее промежности сквозь ткани, как раскаленный клинок. Казалось, еще немного – и ткань не выдержит, и он войдет, хотя бы на сантиметр, в эту мокрую, готовую глубину.
Она была на грани. Напряжение внизу живота достигло пика. Пальцы на клиторе двигались бешено. Волны удовольствия сжимали ее изнутри. Она приподняла бедра выше, сильнее прижимаясь к нему, ища этого почти-проникновения, этого трения, которое свело бы ее с ума...
Внезапно – свет.
Яркий, слепящий луч фонарика ударил им в лица.
— Настенька? Степа? Вы чего тут копошитесь? И чего это вы... раздеты? — сонный, хриплый голос мамы Насти прозвучал как удар грома. Она сидела на своем коврике,
Классные ощущения