Надоел через две недели. Терпеть не могу самовлюбленных. — Она вздохнула. — Иногда кажется, все парни либо идиоты, либо пустые. Никакой глубины. Ничего настоящего.
— А каким должен быть? — спросил Степа тихо, взгляд прикован к ее лицу. — Твой идеал?
Настя задумалась.
— Не знаю... Надежным. Чтобы с ним было... легко. Как дышать. Чтобы мог рассмешить, когда плохо. Чтобы не боялся быть глупым, уязвимым. Чтобы... чувствовал. Понимал без слов. — Она вдруг осознала, что описала... его. Того, кто рядом. Кто знает ее с пеленок. Кто смешил, когда она ревела. Кто носил ее на спине. Жар залил лицо. Темнота – мой друг. — А ты? — быстро спросила она. — Какая твоя идеальная? Кроме модельных параметров и IQ Эйнштейна?
Он не ответил сразу. Взгляд скользнул по ее обнаженному плечу, линии ключицы, задержался на губах, прежде чем вернуться к глазам. Он вдохнул.
— Наверное... чтобы была сильной. Внутри. Чтобы гнулась, но не ломалась. Умной, но не занудной – чтобы и над глупостью посмеялась. Чтобы огонек в глазах был... живой. — Пауза. Голос тише, глубже. — Как у тебя, когда выходишь с ковра после чистой программы. Или когда рассказываешь что-то смешное, и глаза... светятся.
Он произнес это так просто, что Настя потеряла дар речи. Воздух перестал поступать. Сердце колотилось в горле. Его глаза – темные, серьезные, без шутки.
И мир взорвался.
Гром. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки ТРЕСК, будто небо рухнуло на палатку. Каркас содрогнулся. Одновременно ослепительная молния высветила все внутри: их широкие от ужаса глаза, спящих родителей, полуобнаженные тела. Тень Степы гигантской искаженной тенью легла на стену.
Настя вскрикнула – перекошенный звук ужаса – и инстинктивно рванулась к единственной защите. К нему. Она впилась в него, обвила руками торс, крепко, отчаянно, уткнулась лицом в потную шею. Он сомкнул руки на спине, прижал с силой, почти вдавливая в коврик. Ее тонкое бра – не преграда. Она чувствовала каждую мышцу его спины под ладонями, каждую неровность кожи, бешеное биение сердца – в унисон с ее собственным. Запах его – пот, дым, мята, чистая мужская кожа – ударил в ноздри, опьяняюще.
— Тихо, тихо, Насть, солнышко, — голос у уха, низкий, успокаивающий, но с напряжением. — Просто гроза. Сильная, но пройдет. Держись. — Рука гладила волосы, ладонь на затылке прижимала ближе.
Она дрожала, прижимаясь всем телом. Лобком, животом, грудью. И почувствовала это. Сквозь тонкую ткань его боксеров – что-то твердое, невероятно горячее, упругое упиралось в низ живота, чуть левее пупка. Он. Его возбуждение – очевидный, физиологический ответ на ее прижатие, близость, наэлектризованность. Настя замерла, осознание ударило жгуче – стыдное, возбуждающее. Не отпрянула. Наоборот, темная, дерзкая часть... заинтересовалась. Замерла в ожидании.
Гром грянул снова, чуть дальше. Настя вздрогнула. Сильнее вжалась в него. И тогда, будто ища удобство, успокаивая дрожь... или не в силах удержаться, она слегка, почти незаметно, пошевелила бедрами. Лобок в тонких трусиках потёрся о твердый, горячий бугорок под тканью. Легко. Мимолетно. Случайно.
Степа резко вдохнул, руки на спине и затылке впились.
— Насть... — хриплый шепот, стон предостережения. В нем – шок, предупреждение, темный отзвук ее возбуждения.
— Прости... — дрожащий шепот в шею. Стыд смешивался с азартом. — Неудобно... и страшно. — Она сделала это снова. Движение бедрами, осознаннее, вдоль его твердости. Почувствовала ответ – толчок, пульсацию под тканью, будто живое существо отозвалось. Внутри – вихрь. Трусики стали предательски влажными, тепло разлилось понизу.
— Ты... знаешь, куда это ведет, Призрак? — он прошептал в волосы, губы коснулись виска – осознанно. Его рука на спине поползла вниз, медленно, по позвонкам,
Как первокурсница лишилась девственности