хозяйка разрешит тебе дрочить. Если будешь очень послушным.
Она повернулась и пошла к Максу и Сергею, которые уже обменивались какими-то похабными шутками. Юля подошла ко мне, ее лицо все еще было алым от возбуждения.
— Ты... ты реально это сделал, — прошептала она. — Прямо... на глазах... И она... — Она покачала головой. — Она просто богиня. Я... я тоже так хочу.
Я ничего не ответил. Я просто стоял на коленях на холодном полу, вытирая рот рукавом халата, слушая смех гостей и глядя вслед Лене, моей жене, моей госпоже, центру моей вселенной, которая только что доказала всем, и мне в первую очередь, что я принадлежу ей полностью.
***
Тишина после ухода гостей была оглушительной. Воздух в гостиной был густым, пропитанным запахом секса, дорогого вина и чего-то еще – электрического, опасного. Сергей и Макс ушли, напоследок хлопнув меня по плечу с похабными шутками, от которых кровь бросилась в лицо. Юля задержалась, ее взгляд, смесь шока, возбуждения и какого-то жадного любопытства, не отрывался от Лены. От меня.
Лена стояла посреди комнаты, как победительница на поле боя. Ее пеньюар был запахнут кое-как, обнажая длинную линию ноги. Она потянулась, как большая кошка, издав томный стон, и ее взгляд упал на меня, все еще стоявшего на коленях возле кресла, где она принимала Сергея. На моем подбородке и губах блестели следы – ее, их, мои.
— Встань, — сказала она тихо, но так, что слово прозвучало как хлыст. — И приберись тут. Вытри все. Чтобы ни запаха, ни... напоминаний. — Она кивнула на пятно на кресле. — Юлечка, останешься? Поговорим.
Юля кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она опустилась на диван, поджав под себя ноги. Ее веснушчатое лицо все еще пылало.
Я поднялся, ноги дрожали. Унижение горело под кожей, но глубже, в самых потаенных уголках, бушевал восторг. Она сделала это. Она заставила меня это сделать. Перед ними. Перед Юлей. И я... я не просто вытерпел. Я хотел этого. Хотел быть ее инструментом, ее униженным свидетелем, ее убирающей собакой. Этот парадокс сводил с ума. Я схватил влажную салфетку и принялся тереть кожаное сиденье кресла, стараясь не смотреть на Лену и Юлю, но каждым нервом ощущая их разговор.
— Ну? — голос Лены был мягким, почти ласковым, но в нем чувствовалась сталь. — Убедилась?
— Лен... это... — Юля искала слова. — Это жестоко. Безумно. И... чертовски возбуждающе. Я... я не понимаю. Как ты можешь? И как он... — Она кивнула в мою сторону.
Лена усмехнулась, подошла к бару, налила себе и Юле коньяку.
— Жестоко? Возможно. Но это правда, Юль. Это наша правда. Он мой. Всей душой, всем телом. Он принадлежит мне так, как редко кто-то кому-то принадлежит. Я его владелица. Его госпожа. И он это обожает. В глубине души, под всеми этими глупыми мужскими амбициями... он жаждет этого. Жаждет быть униженным. Жаждет, чтобы его использовали. Жаждет видеть, как я принадлежу другим, потому что только тогда он по-настоящему чувствует, что я – его величайшее сокровище, которое все хотят, но которое позволяет пользоваться собой только ему. В таком извращенном виде. — Она сделала глоток коньяка. — А я... я обожаю власть. Абсолютную. Над ним. Над ситуацией. Над мужчинами, которые думают, что берут меня. Они берут только тело. А душу... душу я отдаю только ему. В таком виде. Через боль и унижение. Это наш язык любви, Юль. Дикий, грязный, непонятный другим. Но наш.
Я замер, салфетка в руке. Ее слова били прямо в цель, вскрывая ту самую постыдную, сладкую правду, которую я
Цветы жизни-9