копчика и ануса. Потом переходил на грудь – растирал мазью кожу над ключицами, под грудью, по бокам, чуть касаясь боков её груди, не избегая самих сосков. Боль в груди заставляла её стонать, и он работал там особенно осторожно, но тщательно. Затем живот – его ладонь терла кругами вокруг пупка, спускалась ниже, к лобку, втирая мазь в кожу над лобковой костью, чуть касаясь верхней линии волос. Он не углублялся между ног, но близость его рук к самому интимному была невыносима. Его дыхание было ровным, сосредоточенным. Он не смотрел на её тело с вожделением, он работал с ним, как с поврежденным механизмом. Эта клиническая отстраненность была одновременно спасением и новой пыткой – её тело было просто объектом ухода, лишенным всякой тайны и ценности.
Чтобы предотвратить пролежни, он переворачивал её на бок несколько раз в день. Его руки охватывали её голые бёдра и плечи, он прижимал её к себе, её грудь давилась в его рубаху, пока он аккуратно поворачивал. Потом поправлял её положение, его руки скользили по ягодицам, спине, под грудью. При смене мокрой от пота простыни, он приподнимал её за плечи и бёдра, ее тело изгибалось, все открывалось его взгляду, пока он стаскивал мокрую простыню и застилал свежую.
Когда боль наконец начала отступать, сменившись глубокой, ноющей слабостью, и она смогла сидеть на краю кровати, опёршись спиной о стену, он принёс ей ужин – ту же похлебку. Она сидела совершенно обнажённая, ноги спущены на пол и расставлены в стороны, открывая вид промежность, руки лежали на коленях, не прикрывая лобок. Стыд больше не горел – он тлел где-то глубоко, привычный, как шум в ушах. Его прикосновения к самым сокровенным местам стали частью процедуры выживания.
— Дядя Игорь... — начала она тихо, глядя на свои руки, на мозоли, появившиеся еще до падения.
— Спасибо. За... за всё. За еду... за то, что мыл... за то, что подмывал... за мазь... за то, что терпел меня такую...
Он хмыкнул, закурил, стоя в дверях, спиной к свету окна.
— Чего спасибо? Человек помог человеку. Спина – дело серьёзное. Не до церемоний. Не до стыдов. Не до девичьих нежностей. — Он пустил дым колечком, глядя в окно.
— Тебе было плохо – я тебя лечил. Была грязной – помыл. По нужде приспичило – подмыл. Чего тут стыдного?
Его слова были грубыми, но лишенными прежней тягучести.
Она глубоко вздохнула, её грудь приподнялась. Она не стала её прикрывать.
— Я... я думала... мне казалось... — она искала слова для той двусмысленности, что видела вначале.
Он посмотрел на неё, его взгляд был усталым, но абсолютно ясным. Дым струйкой уплывал в открытое окно.
— Думала, я на тебя, голую, как баран на новые ворота, пялюсь? Или руки чешутся? — Он усмехнулся коротко и беззлобно.
— Цветочек, тела я за свою жизнь видал, больные, здоровые, грязные, чистые, целые, изувеченные. На войне, в госпитале после – не до красоты было. Не до пошлостей. Стыд – он в голове. От него ни тепло, ни сытно. Ситуация твоя... — он махнул рукой, оглядев её сидящую обнажённую фигуру с той же привычной оценкой, с какой смотрел на покрашенную калитку,
— одежды нет, спина скрутила – случайность. Надо было помочь – помог. Прими это как есть, иначе с ума сойдёшь, а ты и сходила.
Он потушил окурок о подошву сапога.
— Пока тут живёшь – не заморачивайся. Нагота – она условность. Главное – человек цел. А если что – помогу как смогу, без лишних дум, без стыда. Здоровье важнее.
Таня и Настя. Прости меня, подруга!