половых губ приоткрывалась, и мог мелькнуть крошечный бугорок клитора. Она чувствовала его взгляд, как физическое прикосновение, жгучее и неотступное.
Он командовал, поправлял. Рука ложилась на поясницу, когда она «горбилась». Шершавые пальцы обжигали голую кожу, скользили чуть ниже, к началу ягодиц.
— Ровней спину, цветочек. А то заболит.
Пальцем он указывал на сорняк случайно задевая её обнажённое колено, иногда его палец скользил по потной ляжке.
Затем дядя попросил Алису натаскать в бочку воды. Когда она несла тяжелое ведро воды, грудь колыхалась, а вода, перехлестывая, окатывала лобок и стекала по половым губам, по внутренней стороне бёдер, он встречал у бочки
— Ставь твёрже. Расплескала.– Брал её руку, разжимал кулак, его пальцы скользили по её запястью, ладони, ощупывая мозоль, оставляя мурашки.
– Видишь? Мозоль. Перчатки надень.
Его прикосновения были краткими, но от каждого её тело вспыхивало стыдом и странным, унизительным теплом глубоко внизу живота. Это было хуже пошлости – это была повседневность её обнажённого существования под его оценивающим взглядом.
Алиса тащила последнее ведро воды. Спина горела от напряжения. Неловкий шаг на скользкой земле, нога подвернулась, резкая, обжигающая боль, словно удар током, пронзила поясницу, сведя мышцы в спазм, и тут же волной раскатилась вверх, по позвоночнику, сковывая грудную клетку, сжимая диафрагму, делая вдох мучительным, и вниз – в низ живота и пах, вызывая спазматическую дрожь в мышцах бедер и живота. Весь корпус сковало ледяными тисками. Она не вскрикнула – лишь издала хриплый стон, выпустила ведро и рухнула вперёд, на четвереньки. Боль была всепоглощающей, парализующей. Шевельнуться, выпрямиться, даже пошевелить пальцем без новой волны агонии было невозможно. Она застыла, опираясь на ладони и колени, спина выгнута дугой, ягодицы высоко подняты. Вся её нагота — потная, пыльная, с явственно виднеющейся в этой позе дырочкой ануса и сомкнутыми, но от спазма и позы чуть раздвинутыми половыми губами, между которыми влажно блестела розовая щель — была выставлена перед дядей как на витрине. Грязь прилипла к потной коже лобка, ягодиц, бёдер. Стыд был таким всепоглощающим, что боль на мгновение отступила, сменившись ледяной пустотой. Она чувствовала, как его тень упала на неё.
— Д-дядя... Игорь...— выдавила она сквозь слезы боли и унижения, голос хриплый, прерывистый от нехватки воздуха.
— Не... не могу... Всё... сковало... Боль... везде... — Каждое слово давалось с неимоверным усилием.
Он подошёл молча. Наклонился. Сильные руки обхватили её под грудью (пальцы впились в голую плоть чуть ниже груди, сжимая спазмированные мышцы) и под бёдрами (ладонь крепко обхватила правое бедро, большой палец упёрся в пыльную ягодицу, чуть ниже поясницы). Он поднял её, как ребёнка, стараясь не сгибать. Её потное, грязное тело прижалось к его груди и потной рубахе. Она чувствовала каждую его мышцу, каждый жест, её голые груди, соски, прижались к ткани. Стыд был таким всепоглощающим, что она закрыла глаза, желая исчезнуть. Он принёс её в баню. Посадил на деревянную лавку, поддерживая спину. Набрал тёплой воды в корыто. Без лишних слов взял жёсткую мочалку, намылил её хозяйственным мылом.
Первое прикосновение мочалки к её грязной спине заставило её вздрогнуть от боли и стыда. Он тер, методично, счищая пот, пыль и грязь, огибая особенно болезненные участки вдоль позвоночника и поясницы. Спина, плечи. Потом руки. Он перешёл к груди. Мочалка скользнула по округлостям, намылила напряжённые соски. Алиса сжалась внутри, слезы потекли по щекам, смешиваясь с мыльной пеной. Он промыл каждую грудь, не смущаясь, мочалка прошлась по каждому соску, под грудью, где скапливалась грязь, терла кожу над ребрами, где боль была особенно острой. Живот. Он тер осторожно, но тщательно, вокруг пупка, чуть ниже, к лобку,
Когда муж пустое место