Распахивает свою юбочку — она на кнопках снизу доверху — складывает вдвое, стелит на землю рядом и садится. Под юбкой у неё всё-таки есть, конечно, узенькие чёрные стринги. И эти наколки. Я вежливо отворачиваюсь немного.
— Можешь не вертеться. Ты всё равно уже всё видел.
— Хорошо, буду считать, что это купальник.
Снимает свои тапки, ставит босые ножки на песок. Какие, чёрт возьми, изящные ножки и ровные нежные пальчики. И какие ужасные эти синие шипы до самых ногтей! Ну зачем, зачем себя так уродовать?
— А ты не голубой случайно?
— Нет, почему ты так подумала?
— Ну, ты же трахаться не хочешь.
— Ещё бы. Ты для этого так старалась всю дорогу. Все свои наколки мне выставила. Это ты — синяя. У меня на твою роспись даже не встанет.
— Ещё не все! Ты выше не видел!
— Да вижу я… Вот отчего у тебя наверху розы есть, а внизу нету?
— А ты не знаешь?
— Знаю, конечно, — отвечаю я наугад. — "Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду — я одна."
Этих строк она, конечно, тоже не знает. Зато встаёт передо мной и демонстративно стягивает с себя топик.
— Вот!
Нда…
— Дальше смотреть будешь? — напирает она, подходя вплотную.
— Ну ты мне прямо как в музее презентацию картины устраиваешь. "А сейчас снимается покрывало и…"
Я встаю на колени, чтобы не быть выше неё, и берусь за тесёмки её стрингов — двумя пальцами с каждой стороны, стараясь как можно меньше прикасаться к телу. Диктофон в мобильнике я уже включил, на всякий случай, на запись. Чёрт знает, что ещё придёт в эту дурную голову сейчас и потом.
— Снимай! — командует она, глядя мне в глаза.
— Нет, подожди, — нарочно подтягиваю тесёмки, наоборот, кверху. — "Итак, сегодня мы представляем вниманию публики творение… эээ… неизвестного художника начала XXI века…" — Как мы это назовём?
— "Отвращение", — скривив губы, подсказывает она. Тем не менее, ей определённо нравится эта игра, она уже согнула кокетливо одну ножку, руки на талии. Ох, какая стройненькая… Если бы не эти наколки…
Растянув тесёмки вбок, резко сдёргиваю вниз. Прикрыться она не пытается, наоборот, демонстративно выпячивает лобок мне навстречу. Движением ножки забрасывает стринги в кучку своих вещей.
Из самых её кустов, густых и неестественно чёрных (крашеных, что ли?), как из цветочного горшка, вырастают шесть веток этой колючей лозы. Две делают широкий изгиб и спускаются по ногам. Две обходят вокруг пупка, сплетаются между грудей и расходятся по рукам — это те, которые с цветами. Две переплетаются сначала с двумя предыдущими, потом обходят вокруг грудей и сплетаются сзади на шее. Больная какая-то фантазия. Но зато на спине, попе и на ногах сзади у неё нету ничего. Колет, значит, не для кого-то, а исключительно для себя, любимой — только на тех местах, где может видеть в зеркале сама. Совсем пропащая…
Хорошо, что хотя бы грудь свою она пока тоже не уродует. Она сейчас как раз на уровне моего лица. Замечательные девчоночьи грудки первого номера, остренькие, не провисающие, высовываются между этих хищных шипов. Удивительно, но она даже не проколола соски.
— А это ты специально бережешь?
— Ага. Не для тебя, не думай.
— Правильно делаешь. Подожди лет 20, потом сделаешь из них два фрукта, будут свисать из этих колючек. Тогда уже прикольно будет.
— Ты это серьёзно?
— Конечно, серьёзно, — отвечаю я, проводя тыльной стороной ладони перед ёе грудью. Не прикасаясь, но чтобы волосы на руке щекотали
Странная любовь... 4