Семён тихо придвинулся и сглотнул. Он ощутил тепло, исходящее от женского тела. По шее пробегал холодок от каждого выдоха учительницы. Вблизи живые, подвижные груди казались ещё больше и ещё круглее.
— Они у тебя такие большие…
Мария Ивановна озабоченно посмотрела вниз, как будто впервые осматривала своё тело.
— Ты прав, и они всё время как будто больше: что бы я ни надела — всё мало́, представляешь? — Она с капризной жалобой в глазах взглянула снизу вверх.
— А… сколько они весят? — задал Семён внезапно взволновавший его вопрос.
— Ах… — вздохнула Мария Ивановна. — Вот ведь незадача: я совсем не знаю, как их взвесить — никогда не пробовала. А ты умеешь? Может быть, ты скажешь? — её взгляд был полон наивной надежды.
— Я даже…
Семён всерьёз задумался. Как бы помочь учительнице? Она ведь ему доверилась: он мужчина — он должен придумать! Сначала нужно ознакомиться с предметом. Учительница так и стояла с распахнутым халатом, как будто прикрываясь им и от взглядов из комнаты, и от улицы. Из-за этого Семёна не отпускало впечатление, что женщина стоит перед ним обнажённая.
Он шагнул в эту «ширму», в это место только для него и ни для кого иного. Пересохшие губы пришлось облизнуть. Вблизи дыхание Марии Ивановны было совсем отчётливым, частое, взволнованное. Он поднял руку и перебрал пальцами. Как бы начать?
Кончики его пальцев проскользили по выпирающим белым холмикам, перепрыгнув с одного на другой, и легонько задели воротник блузки. Мария Ивановна пропустила вдох. Это испугало Семёна, и он посмотрел ей в глаза. Она ответила ему взглядом, а затем медленно опустила глаза вниз с немой репликой, мол, окей, но я жду, что же будет дальше. Он задержал руку и оставил пальцы, едва касаясь, на одной из грудей. Она была удивительно нежная, касание её было едва уловимо. То, что он по-прежнему касается Марии Ивановны, он понимал только по теплу на кончике своего пальца.
Ему стало любопытно, и двумя пальцами он надавил на грудку. Пальцы Семёна легко продавили такую мягкую плоть. Мария Ивановна издала тихий короткий стон и отвернулась, закусив губу. Её руки вздрогнули, но она всё так же держала халат. Семёну стало интересно, как сильно он может надавить. В какой-то момент он почувствовал, что пальцы как будто нащупали что-то внутри. Вместо податливой нежности под подушечками было что-то оформленное. Семён чуть шевельнул рукой, чтобы получше это ощутить, но сразу решил остановиться. Кажется, он коснулся чего-то, что не предназначалось для мужчины, и отпустил пальцы. Грудь оказалась не только потрясающе мягкой, но и идеально упругой: под поднятым пальцем не было и следа. Белый холмик снова высовывался из чашечки, идеально округлый.
Теперь другой рукой Семён коснулся второй грудки. Он положил раскрытую ладонь сверху и повёл её набок, обхватывая соблазнительный шарик сбоку. Ладонь полностью закрыла казавшуюся такой необъятной сисечку. Он подумал, что это же не просто красивая часть тела — внутри скрыта драгоценная для рода человеческого молочная железа; а как она сложно устроена, сколько в ней чувствительных нервных окончаний… Плавным движением рука скользнула под сторонку блузки. Ладонью Семён ощутил ребристую фактуру кружева, кончиками пальцев задел бретельку. Ему хотелось обхватить грудку снизу, приподнять её, ощутить вес, но ребро ладони упёрлось в блузку и натянуло ткань. Белёсая материя стиснула другую грудку и натянула пуговки. Тогда, осмелев, Семён подобрал пальцами сисечку у основания и вынул из блузки.
— О-ах… — только и вымолвил он тихо.
Всё было почти как в его грёзах. Одна из грудок Марии Ивановны теперь покоилась, приподнятая, на раскрыве блузки. Одежда перекосилась, грудям было
желанный первй опыт