пустота, наполненная болью, и гнев, как вулкан, готовый взорваться, а разум отказывался принимать увиденное. Алина, моя Алина, была там, на коленях, с чужой спермой на лице и груди, подчиняясь этому грубому мужику и, кажется, наслаждаясь этим. Я не знал, как жить дальше, но знал, что этот образ будет преследовать меня вечно.
Оглушенный вихрем эмоций, я брел ко входу в гараж, ощущая, как земля ускользает из-под ног. Мое сердце колотилось, а в горле застрял горький ком, мешающий дышать. Гнев, стыд, предательство и странное, почти извращенное возбуждение смешались в моем сознании, создавая хаос. Я только что видел, как мою жену, мою Алину — утонченную, гордую, неприступную — грубо брал этот пузатый, лысеющий мужик, а она, к моему ужасу, поддавалась ему, стонала от удовольствия и даже просила продолжать. Как я мог теперь встретиться с ней взглядом? Как мог стоять здесь, зная, что подглядывал за этим кошмаром почти час, не вмешиваясь? Если бы я ворвался внутрь, она бы никогда не поверила, что я не узнал ее сразу, даже через мутное стекло и в тусклом свете. Мое бездействие сделало меня соучастником, и эта мысль жгла, как раскаленное железо.
Я подошел к железным дверям гаража, которые с лязгом распахнулись, выпуская Петра. Его грузная фигура в засаленном комбинезоне, покрытом пятнами масла, казалась еще более отталкивающей вблизи. Его лицо, красное от недавнего усилия, лоснилось от пота, а маленькие глаза хитро прищурились, когда он заметил меня. Он не выказал ни капли смущения, лишь растянул губы в наглой ухмылке.
— Деньги привезли, небось? — сказал он, его голос был хриплым, с издевательской ноткой. — А ваша женушка тут как раз тоже отметилась.
Его слова ударили, как пощечина. Я почувствовал, как кровь хлынула к лицу, а кулаки сжались сами собой. Рядом маячил Виталик, его сын, огромный, как шкаф, с глупой улыбкой на лице. Он хихикнул, подражая отцу, но его ухмылка выглядела нелепой пародией. Его массивное тело, с плечами, как у борца, и руками, словно бревна, нависало надо мной, а в глазах горела та же тупая похоть, что у Петра. В руках он держал ту самую трубу, которой угрожающе постукивал по ладони, и я понял, что связываться с ним — самоубийство.
Я взглянул вглубь гаража, где теперь горел яркий свет, заливая помещение холодным белым сиянием. Алина стояла там, пытаясь привести себя в порядок, но ее вид кричал о случившемся. Ее светлые волосы, обычно идеально уложенные, были растрепаны, несколько прядей прилипли к влажному от пота лицу. Макияж был разрушен: помада размазалась по щекам, а тушь потекла, оставляя темные дорожки под глазами. Ее короткая обтягивающая юбка сбилась, обнажая одно бедро, где черный чулок сполз до колена, открывая гладкую кожу. Блузка была застегнута кое-как, на неправильные пуговицы, и через нее проступали очертания ее упругой груди, все еще несущей следы грубых рук Петра. На коленях виднелись грязные пятна — следы от пола, где она стояла перед ним. Но самым страшным было выражение ее глаз: томное, почти удовлетворенное, как у женщины, только что пережившей оргазм. Это выражение резало меня, как лезвие, потому что оно не было для меня.
Алина заметила меня, и ее глаза расширились от удивления. На миг она замерла, но тут же взяла себя в руки, приняв независимый вид, словно ничего не произошло. Ее щеки слегка порозовели, выдавая смущение, но она высоко подняла подбородок, стараясь сохранить достоинство.
— Ты что тут делаешь? — спросила она, отводя взгляд. Ее голос дрожал, выдавая волнение, несмотря на попытку говорить небрежно.
До боли незнакомый подвал (часть4)