нашими "прикидами", Кристина пыталась пристроить фантомный хвост к поясу.
Час прошёл спокойно. Тучи стали белее и мягче, птицы за окном затихли, будто тоже ждали чего-то...
И тут за окном послышался характерный звук — резкий, скрипучий, словно кто-то очень упрямый въезжал по гравию. Мы одновременно повернули головы к окну.
— Белая "Нива", — сказала я, поднимаясь на колени и выглядывая из-за шторы. — Приехал.
Кристина уже подскочила, хвост воображаемо поднят, уши навострены:
Я тут же насторожила уши — ну, не совсем уши, конечно, но в ушах у меня как будто реально зазвенело. Кристина обернулась ко мне, моргнула по-кошачьи — медленно, с намёком — и, чуть приподняв попку, пошла к лестнице. А я за ней, на четвереньках, мягко касаясь коленями ковра.
Утро было хорошим. Никаких трусиков, только свободная футболка, уже чуть съехавшая на одно плечо. Под ней тепло, от молока и тостов ещё приятно тянет сладостью в животе. Взгляд крадётся за Кристиной — за её изгибами, хвостом, которого вроде и нет, но кажется, будто он виляющий и непослушный.
Мурлыча на вдохе, я тёрлась щекой о её бедро, потом ткнулась носом в поясницу. Она хихикнула и вернула "нюх", мягко прижавшись ко мне. Мы любили этот момент. Не надо слов, только движения. Мы — коты. Точнее, кошки. А ещё точнее — Котовы. Уж как фамилия, так и суть.
На кухне пахло молоком, тостами, и... кем-то посторонним. Я чуть замедлилась, вдыхая запах — не наш, не мамин. Пахнет... мужчиной. Мыло, немного железа, и что-то... книжное?
И тут я его увидела.
Он сидел на коленях под раковиной, в очках, с чемоданом инструментов рядом, очень старательно делал вид, что нас не видит. Почти получилось, но его дыхание сбилось, когда мы с Кристиной вползли на кухню, мурлыча и терясь о мамины ноги. Я скосила на него глаза, потом как бы случайно, по-кошачьи, обогнула стол, подошла ближе, остановилась перед ним и втянула ноздрями воздух.
— Мяу, — сказала я, глядя на него снизу вверх и чувствуя, как щёки у него начинают краснеть.
Ага, заметил. И, судя по глазам, оценил. Хоть и старается держаться как приличный парень. Но я же вижу — наш образ с Крис ему в мозги уже вцепился. И это приятно.
Я отпрянула, вернулась к Крис. Мы покрутились ещё немного, ловя на себе взгляды. Мама поставила миски на пол, и мы, хихикая и мурлыча, перешли в режим приёма пищи. Без рук, только языком. Весело, мокро, по-детски.
Кое-что мы не доели — трудно сосредоточиться, когда знаешь, что тебя изучают из-под раковины, как экспонат. Я глянула на Крис, провела языком по локтю, потом по ладони. Она ответила тем же, и мы аккуратно вытерли друг другу щёчки. Почувствовала, как мама нас наблюдает с привычной улыбкой. Взрослые часто не понимают, что это всё — не просто игра.
Это мы.
— Я записала вас в субботу на выставку, — сказала мама. — Там и ваш возраст будет, восемнадцать и старше. Будет с кем пообщаться.
Я подняла взгляд и замурлыкала, глядя ей в глаза. От неё шла доброта и лёгкий аромат кофе с корицей. Она погладила меня по голове, почесала за ушком — ах, как же это приятно! Я почти растаяла.
— Ну идите к себе, мне ещё надо с двуногим дела обсудить, — добавила мама с лёгким смешком.
Мы с Крис переглянулись. Обе уже чувствуем, как за нами наблюдает. Почти жжёт в спину. Значит — нужно красиво уйти. Повилив бёдрами, мы с сестрой синхронно мурлыкнули:
Весенняя полевая