Чтобы я мог запускать в неё руки, мять её, кусать эти сиськи, которые будут только моими...»
Он говорил, а я видел это. Видел себя в зеркале — не неуклюжего подростка, а женщину. С изгибами, с формами, с её формами. И это было одновременно пугающе и невероятно маняще.
«А потом... попка, — его ладонь шлёпнула меня по ягодице, заставив вздрогнуть. — Мы сделаем её ещё круглее, ещё мягче. Такой, чтобы дрожала, когда я буду входить в тебя сзади. Чтобы от каждого шлепка оставался розовый след».
Он описывал моё будущее тело с таким знанием дела, с такой уверенностью, что у меня не оставалось сомнений — он не фантазировал. Он планировал.
И тогда он задал самый главный, самый страшный вопрос. «А теперь подумай...— его губы коснулись моего уха. — Что она скажет, когда начнёт замечать изменения?»
В голове пронеслись картины. Её пристальный, подозрительный взгляд за утренним кофе. Её вопросы: «Ты что-то принимаешь? У тебя... грудь как-то странно выглядит». Её растерянность, её непонимание.
«Сначала она не поверит своим глазам, — продолжил он, словно читая мои мысли. — Будет думать, что ей кажется. Потом начнёт беспокоиться. Поведёт к врачам». Он усмехнулся, и в его смешке звучала тёмная услада. «А врачи разведут руками. Гормоны в порядке. Патологий нет».
Его рука снова легла на мой живот, поглаживая его. «А изменения тем временем будут всё заметнее.Платья будут сидеть на тебе иначе. Джинсы будут обтягивать ту самую попку, которую я так люблю...»
Он замолчал, давая мне насладиться этим ужасом. «И однажды...она поймёт. Не сразу. Но поймёт. Увидит, как ты на меня смотришь. Как краснеешь, когда я к тебе прикасаюсь. Как ты... хорошеешь с каждым днём, расцветаешь на её глазах. И она свяжет это со мной».
Я представил её лицо в тот момент. Шок. Недоумение. А потом... ужас. Осознание. И, возможно, та самая зависть, о которой он говорил.
«Она будет в ярости, — выдохнул я, и голос мой дрожал.
«Возможно, — согласился он, и его пальцы вновь замкнулись вокруг моего члена, который, к моему стыду, снова начал наполняться кровью от этой извращённой игры. — А возможно... ей это понравится. Понравится, что её сын стал такой... красивой. Такой желанной. И что это я сделал тебя такой».
Он снова начал двигаться, его толчки стали увереннее, целеустремлённее.
«Представь, как она стоит и смотрит на нас. Как мы с тобой занимаемся любовью, а она видит твоё новое тело, видит, как ты наслаждаешься, и не может отвести глаз...»
Это была последняя капля. Его слова, его прикосновения, эта чудовищная, порочная фантазия свели меня с ума. Я кончил с тихим, сдавленным стоном, вцепившись в простыни, а он последовал за мной через мгновение, заполняя меня своим теплом с долгим, удовлетворённым вздохом.
Мы лежали в тишине. Его дыхание выравнивалось. Он нежно погладил мои волосы. «Ничего не бойся, — прошептал он. — Я буду с тобой на каждом шагу. Это будет наша с тобой маленькая тайна... Пока не перестанет быть тайной».
Тишина после его слов была густой, тяжёлой, как свинец. Она висела в воздухе, наполненная запахом секса и его дорогим одеколоном. Его рука всё так же лежала на моём животе, но её прикосновение теперь казалось не ласковым, а властным, обретающим новую, зловещую цену.
Он перевернулся на бок, оперся на локоть и смотрел на меня. Его взгляд был уже не мечтательным, а расчётливым, холодным, как у хирурга перед операцией.
«Но, возможно, есть и другой путь, — произнёс он, и каждое слово падало, как отточенная сталь. — Не война. Не тайна. Не её шок и слёзы».
Супергуттаперчивая