по моей коже побежал ледяной и одновременно обжигающий огонь. Стыд и возбуждение смешались в ядовитый коктейль. Он сравнивал меня с ней. В самый интимный момент.
Он вошёл в меня снова, уже с другой стороны, и начал не спеша, почти лениво двигаться. Его руки не отпускали мои бёдра, он вглядывался в меня, как в карту.
«И стонешь... — продолжил он, его голос стал глубже, хриплее от наслаждения. — Точь-в-точь как она. Тот же сдавленный вздох... вот здесь... — он сделал особенно глубокий толчок, заставив меня непроизвольно ахнуть. — Да, вот именно. И тот же тихий, жалобный стон, когда тебя берут поглубже... Слышишь?»
Я слышал. Я слышал каждый его звук, каждое слово, и они вонзались в меня острее, чем его член. Он не просто трахал меня на кровати моей матери. Он стирал грань между нами. Он делал нас одним целым — ею и мной, двумя телами, созданными для его удовольствия, двумя голосами, поющими для него одну и ту же песню.
И самое ужасное было в том, что мне это нравилось. Его слова, это сравнение, эта полная, тотальная потеря себя и слияние с её образом — всё это доводило меня до исступления. Я кончил, вцепившись пальцами в её простыни, без единого прикосновения к себе, сдавленно рыдая в её подушку от переполнявших меня чувств — стыда, восторга, унижения и абсолютной, животной принадлежности ему.
Он закончил чуть позже, заполнив меня своим теплом, и тяжело рухнул рядом, переворачивая меня на бок и прижимая к себе.
«Мои хорошие», — прошептал он хрипло, целуя меня в макушку, и было непонятно, кому именно адресованы эти слова — мне, ей или тому странному гибриду, в которого он нас превратил.
Мы лежали вполоборота, его мощное тело прижато к моей спине, одна рука тяжёлым тёплым грузом лежала на моём боку. Дыхание его выравнивалось, но пальцы не прекращали своего медленного, гипнотического движения. Он гладил меня по животу, по рёбрам, будто ощупывая, изучая контуры своего приобретения. Его прикосновения были нежными, почти что ласковыми, и в этой нежности после недавней грубости была своя, особая порочность.
Потом его губы коснулись моего плеча, чуть ниже линии шеи. Не поцелуй, а просто прикосновение, лёгкое, как дуновение. От него по всему телу побежали мурашки. Он переместился выше, к шее, и я почувствовал, как его язык проводит влажную линию вдоль моего позвоночника, заставляя всё внутри сжиматься от предвкушения.
Его рука скользнула вверх, к моей груди. Большой палец медленно, с непереносимым знанием дела, провёл вокруг соска, заставив его набухнуть и затвердеть моментально, а затем принялся ласкать его уже целенаправленно — то кружащими, то щипающими движениями. Ощущения были обжигающими, они пускали волны горячего удовольствия прямо в низ живота, заставляя меня непроизвольно выгибаться и тихо постанывать. Казалось, всё моё тело состояло из одних лишь эрогенных зон, и он знал каждую из них.
«Ты вся горишь, — прошептал он мне в ухо своим низким, хриплым от недавнего напряжения голосом. Его дыхание обжигало кожу. — Вся трясёшься. Как листок на ветру».
Я мог только мычать в ответ, потеряв дар речи, полностью отдавшись власти его рук и губ. Он продолжал свои медленные, развратные пытки, лаская мой сосок, кусая мочку уха, целуя шею и плечи, и каждый его прикосновение был будто удар тока.
И тогда, в самый пик этого томления, когда сознание уже начинало уплывать, он задал тот самый вопрос. Его губы почти не шевелились, слова были тихими, чёткими и зловещими, как удар ножом в спину.
«Что бы сказала мама... — он сделал паузу, давая мне прочувствовать каждый слог, —.
...история, вазможно прадивая...