..если бы увидела это зрелище?» Его пальцы сжали мой сосок чуть сильнее, вызывая короткую, сладкую боль. «Если бы увидела, как её любовник трахает её любимого сыночка...»
Он ввёл в меня два пальца другой руки, глубоко и властно, заставив меня взвыть от неожиданности и наслаждения.
«...превращая его в свою девочку?»
Мир перевернулся. Стыд, ужас, дикое возбуждение — всё смешалось в один клубок, разрывая меня изнутри. Я представил её лицо — шок, отвращение, непонимание. Представил, как она стоит в дверях и видит это: её постель, её любовника, её сына в её же платье, закинувшего ногу на его спину.
И от этой картины меня затрясло с новой силой. Это было самое грязное, самое запретное, что только можно было представить. И самое возбуждающее.
«Она... она бы возненавидела меня», — выдохнул я, и голос мой звучал хрипло и чуждо.
Сергей рассмеялся — тихо, глубоко, довольное. «Ненавидела?— он привлёк меня ещё ближе к себе, так что я чувствовал каждый его мускул. — Или... завидовала? Завидовала бы тому, что я могу сделать с тобой то, чего никогда не смогу сделать с ней? Что ты отдаёшься мне так, как она никогда не сможет?»
Он снова начал двигаться внутри меня, медленно, почти лениво, но каждое движение было наполнено таким смыслом, такой силой, что я готов был расплавиться.
«Она думает, что знает меня, — продолжил он, его голос стал мечтательным, жестоким. — Но она не знает. Она не знает, как я люблю... ломать. И собирать заново. Так, как мне нужно».
Он замолчал, и в тишине комнаты было слышно только наше дыхание и влажный звук его движений.
«А ты... ты моя самая красивая переделка, — он поцеловал меня в шею. — Моя самая послушная девочка».
И я понял, что это — быть его самой большой тайной, его самым большим грехом — было именно тем, чего я жаждал всё это время. Быть тем, о чём он будет думать, даже когда будет с ней. Быть тем, кого он создал, и кто принадлежит ему полностью, без остатка.
Он не отпускал меня, продолжая свои медленные, глубокие толчки, которые заставляли всё моё тело пульсировало в унисон. Его руки не прекращали своего гипнотического движения: одна ласкала мой воспалённый, чувствительный сосок, заставляя его затвердевать ещё больше под пальцами, другая скользила вниз, к моему напряжённому, забытому члену.
Его прикосновение было твёрдым и властным. Большой палец провёл по самой чувствительной части, собрал выступившую каплю и размазал её по головке, отчего я дёрнулся и тихо застонал. Он начал дрочить мне — не быстро и яростно, а в том же ленивом, развратном ритме, в котором двигался сам. Это было невыносимо. Ощущения накладывались одно на другое, создавая петлю обратной связи чистого, концентрированного удовольствия.
И тогда, в этот самый момент, когда я уже начал терять связь с реальностью, его голос прозвучал снова, тихий и вкрадчивый, прямо у моего уха.
«Скажи мне... — он сжал мой член чуть сильнее, заставив меня взвыть. — Ты ей завидуешь?»
Я замер, не в силах вымолвить слово. Завидую? Моей маме?
«Завидую?» — с трудом выдавил я, и голос мой сорвался на писк.
«Да, — его губы коснулись моего уха. — У неё есть то, чего у тебя нет. Грудь... — его рука, ласкавшая мой сосок, сжала его, вызывая короткую вспышку боли-удовольствия. — Мягкая, упругая попка... — его таз двинулся вперёд, вгоняя в меня себя ещё глубже, и он шлёпнул меня по ягодице своей свободной рукой. — Она женщина. Настоящая».
От каждого его слова, каждого касания по моей коже бежали мурашки. Он заставлял меня сравнивать, заставлял чувствовать себя неполноценным
Желанные выходные.