более высоким, подобранным под это новое, невероятное имя.
Он одобрительно хмыкнул и жестом указал на дверь. «Иди.Начинай. Я буду слушать».
Я отставила стакан и поднялась с кровати. Ноги были ватными. Каждый шаг по знакомому коридору казался путешествием в неизвестность. Паркет под босыми ногами, тени от утреннего солнца, падающие на стены — всё было прежним, но ощущалось абсолютно иным. Я шла не как хозяин этой квартиры, а как гость. Как призрак.
Зеркало в прихожей висело на том же месте, старое, в мамином любимом резном багете. В нём всегда отражался я — угловатый, неуклюжий, чужой. Я подошла вплотную, видя, как бледнеет моё лицо, как расширяются от страха зрачки.
Губы дрожали. Воздух застрял в горле. Я видела его отражение — он стоял в дверном проёме гостиной, скрестив руки на груди, наблюдая. Жду.
Я сделала глубокий вдох, сжала кулаки и посмотрела прямо в глаза своему отражению.
«Я... — голос сломался, сорвался на шепот. Я сглотнула комок в горле и попробовала снова, громче, заставляя каждый слог звучать чётко, вопреки дрожи в коленях. — Я... Алёна».
Имя прозвучало в тишине прихожей странно, неестественно, как неправильная нота. Но оно прозвучало. Отражение в зеркале сказало его. Эти губы, этот рот.
«Громче, — донёсся его спокойный голос со спины. — Скажи так, чтобы услышала себя. Чтобы поверила».
Я закрыла глаза на секунду, отсекая всё — стыд, страх, остатки прежнего себя. «Я АЛЁНА!»— почти выкрикнула я, и эхо отозвалось в пустой квартире.
Открыв глаза, я увидела, что щёки порозовели. Дыхание сбилось. Но в глазах отражения уже читалось не только смятение. Читалось... принятие. Словно какой-то барьер был взят.
«Хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти что отеческая усталость. — Каждый день. Пока не станет правдой. А теперь иди, переоденься. Надо ехать».
Он развернулся и ушёл в гостиную, оставив меня наедине с зеркалом и с новым именем, которое теперь висело в воздухе моей квартиры, как клятва. Я посмотрела на своё отражение — на этого испуганного, странного человека с широкими плечами и новым именем на губах.
«Алёна, — снова прошептала я, уже тише, пробуя его на вкус. — Мамина маленькая Алёна».
Я стояла перед зеркалом ещё несколько минут, впитывая новое имя, позволяя ему осесть на меня, как пыльца. Оно уже не казалось таким чужим. Оно было... вызовом. Обещанием. Ключом к двери, за которой меня ждала другая жизнь.
Его голос из гостиной вывел меня из оцепенения.
«Алёна! Не задерживайся!»
«Иду!» — откликнулась я, и на этот раз голос прозвучал увереннее, без прежней хрипотцы. Я почти побежала в свою комнату, но потом заставила себя идти медленнее, стараясь двигаться плавнее, мягче, как... как она.
В шкафу висела моя старая одежда — мешковатые худи, джинсы, простые футболки. Всё это вдруг показалось костюмом для чужой, ушедшей жизни. Я сняла пижаму и остановила взгляд на простых хлопковых трусах и майке. Это тоже было не то.
Сергей не уточнил, во что переодеться. Это было частью задания — сделать первый самостоятельный выбор в рамках новых правил.
Я открыла мамин гардероб. Рука сама потянулась к её любимому домашнему комплекту — мягким шёлковым шортам нежно-розового цвета и такой же камбриковой майке. Ткань была невесомой, нежной, пахнущей ей и... и теперь мной. Надевая их, я чувствовала, как грубая мужская кожа на моих плечах и бёдрах вступает в конфликт с этой женственной тканью. Но это было временно. Он сказал.
Когда я вышла в гостиную, он сидел на диване с телефоном в руках. Его взгляд скользнул по мне — с головы до ног, оценивающе, без намёка на насмешку или похоть. Как мастер смотрит
Дорога