тунца, салат с козьим сыром, минеральная вода. Ничего тяжелого, что могло бы вызвать дискомфорт.
Она сидела очень прямо, словно по струнке, словно боялась пошевелиться, глаза её бегали по залу, считывая чужие взгляды. Она неуверенно, почти по-детски пользовалась приборами.
— Ты прекрасно выглядишь, — сказал я, ловя её взгляд и удерживая его. — Этот наряд идеально сидит на тебе. Ты — самое изящное и ухоженное существо в этом зале. Все смотрят на тебя с восхищением.
Она покраснела, но дрожь в руках немного утихла. Комплименты, произнесенные с холодной, констатирующей точностью, были для неё высшей формой поощрения, лакомством за хорошее поведение.
Был один кризисный момент. На десерт подали воздушное шоколадное суфле. Она потянулась за ложкой, но я мягко опередил её.
— Позволь мне.
Я отломил небольшой, идеальный кусочек кончиком её же ложки, бережно поднёс к её губам. Она замерла, на её лицо снова накатила волна панического смущения. Лёгкий, едва слышный шепот за соседним столиком резанул по воздуху, как удар хлыста. Она потупила взгляд, губы её задрожали.
— Не обращай внимания на статистов, — тихо, но властно приказал я. — Смотри на меня. Только на меня. Я твой хендлер. Я здесь только я.
Она подняла на меня глаза — испуганные, растерянные, по-щенячьи умоляющие. Я держал взгляд, полный абсолютной уверенности и безраздельного одобрения.
— Открой рот.
Она послушалась. Я вложил в её рот кусочек десерта. Сахарная пыльца осталась у неё на верхней губе. Я аккуратно, с какой-то почти ритуальной нежностью стёр её краем салфетки. Это был жест огромной интимности, тотальной собственности и демонстрации контроля. Соседи застыли, затем демонстративно отвернулись.
И случилось чудо. После этого она словно сдалась, приняла правила игры. Напряжение ушло из её плеч, спина выпрямилась уже не от зажатости, а от гордой осанки. Она перестала оглядываться по сторонам, её движения стали плавными, грациозными, уверенными. Она даже улыбнулась официанту — короткой, вежливой, ничего не значащей улыбкой выставочного чемпиона, когда тот спросил, понравился ли нам ужин.
К концу вечера она полностью освоилась в своей роли. Она была изящна, молчалива, послушна, абсолютно управляема. Её глаза сияли не от счастья, а от гордости за то, что она справилась, что не подвела меня, что выдержала экзамен.
Я вёл её домой, и она шла рядом, высоко держа голову, её рука лежала на моём сгибе локтя уже без дрожи, с чувством законного права и принадлежности к элите.
— Ты был прав, — тихо сказала она уже у своего подъезда. В её голосе была усталость, но и новое, твёрдое уважение. — Это был... необходимый опыт.
— Конечно, я был прав, — ответил я, поглаживая её по руке, чувствуя под тонкой шерстью тёплую, живую кожу. — Я всегда прав, когда дело касается тебя. Ты была великолепна. Безупречна.
Она улыбнулась, и в этой улыбке была уже не та нервная, взъерошенная девочка, что вошла в ресторан, а уверенная в себе, красивая, породистая сука. Моя сука. Готовая к любой, самой престижной выставке. И к следующему этапу дрессировки.
...Я шла рядом с ним, высоко неся голову, чувствуя его одобрение как тёплую, животворящую волну. Но под этим чувством, под шелком новой блузки, бушевало другое — стыдливое, влажное, навязчивое.
Только лифчик. Зачем я отдала только лифчик?
Шёлк был невероятно нежным, но каждое движение, каждое трение ткани о затвердевшие, чувствительные соски отзывалось внизу живота короткими, острыми спазмами. Я шла ровно и гордо, а внутри меня плясали демоны. Мне казалось, что весь ресторан видел это, видел, как тонкий материал прилипает ко мне, выдавая моё унизительное, постыдное возбуждение.
Нужно было отдать всё. Сразу. Снять с себя всё это кружево, эту последнюю
Страшный чудовище или ноги в крови