вскрикнуть — коротко и глухо. Слезы брызнули из глаз. Но я не остановилась. Я впилась пальцами в собственные бедра, чувствуя, как ногти врезаются в кожу, и посадила себя на холодное стекло до конца, пока оно не уперлось во что-то непреодолимое внутри.
Дыхание перехватило. В горле встал ком. Я сидела на ней, вся дрожа, чувствуя, как ледяное стекло жжет изнутри, как мышцы судорожно сжимаются вокруг чужеродного предмета, пытаясь его отторгнуть. Боль была огненной, унизительной и пьяняще-сладкой.
И тогда я увидела его взгляд. Тот самый, ради которого я была готова на всё. В его глазах читалось не возбуждение, а глубочайшее, безраздельное удовлетворение. Одобрение.
Это стало сигналом. Я начала двигаться.
Сначала неловко, резко, через боль, чувствуя, как стекло царапает нежную плоть. Потом ритм нашёлся сам — отчаянный, истеричный, животный. Я скакала на этой бутылке, как одержимая, забыв обо всём — о стыде, о боли, о собственной унизительности. Я делала это для него. Чтобы он смотрел. Чтобы он видел, на что я готова ради капли его одобрения.
Слюна текла по моему подбородку, слезы размазывались по лицу, волосы прилипли к вискам. Я издавала какие-то хриплые, нечленораздельные звуки, но не останавливалась. Моё тело, преданное и проданное, работало на него, против себя самого, вопреки боли и рассудку.
Оргазм накатил внезапно — не волной удовольствия, а судорожной, конвульсивной волной саморазрушения. Тело выгнулось, сжалось вокруг холодного стекла, и я рухнула на бок, всё ещё пронзенная им, вся в слюне и слезах, дрожащая и абсолютно опустошенная.
Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на него сквозь пелену слез. Он медленно подошел, его тень накрыла меня. В его руке блеснул матовый металл ошейника.
Я не раздумывала ни секунды. Я ползла с бутылкой в себе на коленях. Паркет холоден под моими коленями. Я взяла его руку и стала целовать — жадно, с благодарностью, со слезами. Я целовала его пальцы, ладонь, запястье, где под кожей бился пульс — ровный, властный и неумолимый, как он сам. Я просила. Умоляла. Я хотела этого больше, чем всего на свете.
Холод металла на моей шее заставил вздрогнуть все мое тело. Щелчок замка, глухой и окончательный, отдался во мне ликующим колоколом. Я прижалась щекой к его ноге, обняла его колени, рыдая от всепоглощающего счастья. Я носила его клеймо. Я была его. Полностью. Окончательно. Навеки.
Глава 11: Домашний ритуал
Разговор с её матерью был коротким и деловым, как подписание контракта. Я пригласил её в новую квартиру — чистую, светлую, минималистичную, что само по себе было немым свидетельством моей состоятельности и серьёзности намерений. Женщина, миссис Ирина, смотрела на меня сначала с привычной легкой тревогой, но в её глазах быстро появилось замешательство, а затем и робкое восхищение. Я видел, как её взгляд, привыкший оценивать, скользил по безупречному крою моего пиджака, по дорогим часам на запястье, по уверенности в моих спокойных, размеренных движениях. Она увидела не «странного художника из подвала», а состоявшегося мужчину.
— Она стала такой... собранной, — сказала она, разливая по фарфоровым чашкам дорогой чай, который я специально приобрел к её визиту. Её голос звучал с недоумением. — И послушной. Раньше были эти вечные метания, эти богемные порывы, философские кружки, а теперь... она какая-то цельная. Даже взгляд другой. Уверенный.
— Я забочусь о ней, — перебил я мягко, но твердо, давая понять, кто задает тон беседе. — Я обеспечиваю её всем необходимым. И я требую дисциплины. Порядок, режим, здоровые привычки. Вы же видите, что это идет ей исключительно на пользу.
Она увидела. Она не могла не увидеть. Её дочь, которую она привыкла видеть
Страстный мыш