внезапно обмякло, растворилось в его движениях. Я не просто позволила — я открылась. Приняла его всю ту грубую, яростную силу, с которой он брал меня. Каждый толчок отзывался глухим эхом где-то в самой моей сердцевине, заставляя вздрагивать, стонать, цепляться за него, впиваясь пальцами в спину.
Я смотрела на него снизу вверх, на его лицо, искаженное наслаждением, на его глаза, темные и абсолютно сосредоточенные на мне, на происходящем со мной. И в этот миг я поняла: это не он использует меня. Это я отдаюсь. Добровольно, полностью, без остатка. Я отдаю ему не просто тело — я отдаю право делать с ним всё, что он захочет. Боль, унижение, наслаждение — всё становится даром, который я преподношу к его ногам.
Волна нарастала из глубины, сметая всё на своем пути. Это не было похоже ни на один оргазм, который я знала прежде. Это было разрушение. Разрушение меня прежней. Я не кричала — я рычала, закинув голову, моё тело выгнулось в немой мольбе, и я провалилась в черный, пульсирующий вакуум, где не было ничего, кроме него, его внутри меня и всепоглощающего чувства тотальной, окончательной принадлежности.
Когда я открыла глаза, он всё ещё был надо мной, тяжелый, мокрый от пота, его дыхание было хриплым. Я лежала, полностью разбитая, опустошенная, чувствуя, как он медленно выходит из меня, оставляя за собой пустоту и странное, липкое тепло. По моим щекам текли слезы. Я не могла их остановить и не пыталась.
Он слез с меня, его взгляд скользнул по моему лицу, по следам слёз, по моему распахнутому, отданному ему телу. Он не улыбнулся, не поцеловал, не сказал ни слова. Он просто положил тяжелую, горячую ладонь мне на низ живота, туда, где всё ещё пульсировало и ныло, и слегка надавил. И в этом жесте — властном, собственническом, почти животном — было больше признания и близости, чем в любых словах.
Я прикрыла глаза, чувствуя, как под его рукой моя плоть снова отвечает ему тихой, покорной дрожью. Он был прав. Я была его. Всей. До конца. И это было единственное, что имело значение.
После я лежала разбитая. Мое тело было картой его владения — покрытое румянцем, ссадинами, красными полосами от его пальцев. Я чувствовала, как из меня вытекает его семя. Мир сузился до этой комнаты, до запаха нашего секса.
И тогда он показал мне Ошейник. Матовый, темный, тяжелый, с выгравированными инициалами — G.L. Он сверкал холодным, серьезным светом. Это не украшение. Это знак. Клеймо. Венец.
— Моя, — произнес он, и это слово прозвучало как высший вердикт, как печать на договоре, который я подписала каждой клеткой своего тела. — А теперь покажи, как ты меня любишь.
Он поставил на пол пустую бутылку из-под шампанского. Зеленое стекло холодным, безжизненным цилиндром возвышалось на полированном паркете, словно языческий идол, требующий жертвы.
Мое тело отозвалось прежде, чем ум успел осознать приказ. Внутри всё сжалось в сладком, стыдном спазме предвкушения. Я опустилась перед ней на колени, ощущая холод пола сквозь чулки. Мои пальцы обхватили гладкое, холодное стекло. Оно было бездушным и тяжелым. Чужеродным.
Я посмотрела на него. Его лицо было спокойным, почти отрешенным, лишь в глубине глаз тлела та искра, что сводила меня с ума — искра ожидания, оценки, власти.
Я приподнялась, направляя холодное горлышко к себе. Первое прикосновение было шоком — ледяное, неуместное, грубое. Я замерла на секунду, чувствуя, как всё внутри сжимается в протесте. Но это был его приказ. Его воля.
Я опустилась на бутылку.
Резко. Немедля. Без подготовки и смазки, вопреки всем законам физиологии.
В поезде