ту самую безупречную вещь, которой он хотел меня видеть.
А потом он положил на стол ту коробку. И тот пакет. Его тихий, не терпящий возражений приказ прозвучал для меня как выстрел, от которого внутри всё оборвалось. Стыд, смущение, дикий восторг и парализующий страх — всё смешалось в один горячий, пульсирующий ком в горле. Я взяла свертки и пошла, почти не чувствуя под собой ног, ощущая на спине его взгляд, жгучий, как прикосновение раскаленного металла.
Дверь дамской комнаты закрылась, оградив меня от мира глухим щелчком. Я оперлась о холодную мраморную раковину, пытаясь отдышаться. В огромном зеркале на меня смотрело испуганное бледное лицо. «Сними платье. Все, что под ним». Его слова жгли изнутри. Мои пальцы дрожали, когда я расстегивала крошечную молнию. Ткань соскользнула на кафельный пол с шелковым шорохом. Я застыла, глядя на свое отражение — почти голая, в одних чулках и туфлях.
В этот момент дверь в одну из кабинок открылась. Высокая ухоженная женщина в строгом костюме вышла наружу. Ее взгляд скользнул по мне, по платью на полу, по моему лицу. В ее глазах мелькнуло любопытство, затем — быстрое, брезгливое понимание. Она молча подошла к раковине, стараясь не смотреть на меня, будто я была чем-то постыдным. Ее молчание было громче любого крика. Я схватила пакет, чувствуя, как горит все мое тело под этим унизительным взглядом.
Я разорвала упаковку с бельем. Черное кружево, шелк, тонкие бретельки. Я никогда не носила ничего подобного. Это было постыдно, унизительно и невероятно возбуждающе. Я натянула чулки, застегнула подвязки, надела лиф. Каждое прикосновение кружева к коже заставляло вздрагивать. Я посмотрела в зеркало. Из него на меня смотрела незнакомка — развратная, кукольно-прекрасная и абсолютно покорная. Я набросила плащ, запахнула его, пряча свой стыд. Его запах — дорогой табак, холодный воздух, краска — обволакивал меня, как невидимая защита.
Обратный путь к столику был похож на шествие к эшафоту. Но под жгучим стыдом и страгом змеилось пьянящее чувство — он выбрал это для меня. Он хотел видеть меня такой. И я сделала это для него.
И вот я стою в центре незнакомой, ослепительно чистой квартиры, и его пальцы развязывают узел моего плаща. Тяжелая ткань падает с глухим шуршанием. Я гола перед ним в этом нелепом, прекрасном, откровенном белье. Холодный воздух касается кожи, и я чувствую, как по ней бегут мурашки. Его взгляд, медленный, пожирающий, скользит по мне. «Божественно», — говорит он, и это слово падает на меня как благословение и приговор.
В спальне он снимает с меня все — уже без спешки, словно разворачивает долгожданный подарок. Его прикосновения методичны, исследующие. Он знает мое тело лучше, чем я сама. Я замерла на коленях, и мир сузился до точки — до него. Воздух спёрло в груди, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Его пальцы мягко, но неотвратимо вплелись в мои волосы, не причиняя боли, лишь направляя. Это был не захват, а утверждение власти. Моё.
Он приближался медленно, давая мне время осознать, принять, испугаться. Я видела лишь его, чувствовала лишь исходящее от него тепло и тот особый, знакомый до слёз запах — кожи, краски, чего-то острого и мужского. Инстинкт сжал моё горло, заставив губы дрогнуть в последнем мимолётном протесте. Но я подавила его, заставила себя расслабить челюсть, позволить губам разомкнуться в немом, покорном приглашении. Я сама обнажила для него вход.
Первый толчок был стремительным и глубоким. Мир взорвался белым светом боли и шока. Невыносимое давление, раздвигающее челюсть, заполняющее всё пространство рта, упирающееся в самое горло. Я издала глухой, захлёбывающийся звук
Ремонт с сестрой.