с холодным блеском её ошейника. И небольшой, тонкий, но мощный вибратор.
— Это для тебя, — сказал я, положив изящные коробочки ей на ладонь. — Чтобы привыкала. Чтобы было не страшно, а приятно. Ты должна научиться принимать меня всюду, без остатка. Это важно для нашего единства.
Она взяла подарки с широко раскрытыми, сияющими глазами. Не со страхом — с благоговейным трепетом ученицы, получившей от учителя новый, сложный, но почетный урок. Для неё это был еще один знак моей безграничной заботы, моего стремления сделать её тело идеальным, готовым ко всему.
Я обожал наблюдать за её самостоятельными тренировками. Она ложилась на кровать на бок, её спина выгибалась в идеальной, почти болезненной дуге. Дрожащие пальцы, смазанные прозрачным лубрикантом, не искали удовольствия — они выполняли работу. Одной рукой она вводила в себя вибратор, и её тело тут же отзывалось на его унизительное жужжание судорожной волной, животным откликом на электрический разряд. Но это была лишь фоновая музыка её подлинного труда.
Вторая рука была занята настоящей работой — подготовкой. Пальцы, скользкие и неуверенные, настойчиво пытались преодолеть сопротивление собственной плоти. Сначала один, с трудом, вызывая резкую, щемящую боль, от которой на её глазах выступали слезы. Она не останавливалась, лишь глубже вжималась лицом в подушку, заглушая рыдающий выдох. Потом второй. Боль становилась острее, жгучее, её тело напрягалось в протесте, но она продолжала, методично, с упрямством мученицы, идущей к своей цели через боль. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом на простыне, но её пальцы продолжали свое дело — растягивать, расширять, предавать самое сокровенное и защищенное, готовя его к главному акту служения.
И лишь когда боль достигала пика, переходя в оглушающее, пульсирующее онемение, она позволяла себе включить вибратор на полную мощность. Резкий, вибрирующий оргазм, который её сотрясал, был не наслаждением, а взрывом, катарсисом, сметающим всё на своем пути — и боль, и стыд, и саму мысль. Её тело обмякало, измученное, мокрое от слёз и пота, но на её лице застывало выражение не расслабления, а крайнего, почти трансового сосредоточения. Она делала это. Ради меня.
Я сидел в кресле напротив и рисовал её. Её прекрасное, истерзанное наслаждением и болью тело, её покрасневшее, заплаканное лицо, её ноги в чулках с ажурными резинками, беспомощно раскинутые на простыне. Я запечатлевал каждый момент этого священного действа — её путь к абсолютной телесной и ментальной готовности, к полному саморазрушению ради моего удовольствия.
Но главное действо было позже. Когда её тело, уже привыкшее к боли и электрическим разрядам, начинало двигаться в новом, выученном ритме. Она садилась на фаллоимитатор, и её движения были уже не порывистыми, а почти медитативными, монотонными, как будто она входила в транс. На её лице сменялись выражения — от сосредоточенного усилия до пустого, блаженного забытья, когда сознание окончательно отключалось, оставалось лишь тело, выполняющее свою функцию.
В эти кульминационные секунды, когда её зрачки расширялись и теряли фокус, я ловил её взгляд и тихо, но четко приказывал: «Смотри на меня».
И она повиновалась. Её глаза, стеклянные от слёз и наслаждения, находили мои. И в этой точке — где боль и экстаз, унижение и обожание, её абсолютная покорность и моя абсолютная власть — рождалась та особая, почти мистическая связь, ради которой всё и затевалось. Она смотрела на меня, доводя себя до оргазма через боль, и в её взгляде был лишь один, главный, животный вопрос: «Я всё делаю правильно? Доволен ли мной мой хозяин?»
И я кивал. Медленно, с одобрением. И её лицо озарялось счастливой, почти что детской, сияющей улыбкой, полной облегчения и гордости. Она была счастлива быть
Сосед. Часть 1