в этот результат. Они не видели репетиций, тренировок и бесчисленных часов работы над собой.
По вечерам, после ее обязательных «тренировок», мы часто сидели в полумраке гостиной. Она, закутанная в мягкий шелковый халат (я разрешал после особенно сложных сеансов расслабления), могла читать подобранную мной книгу, а я — работать над эскизами или изучать новые деловые контракты. Иногда ее рука сама, почти бессознательно, тянулась к основанию позвоночника, будто проверяя, на месте ли анальная пробка, готова ли она к нему, к любому его повелению в любой момент. Это бессознательное, телесное проявление ее покорности вызывало во мне прилив глубокой, почти отеческой нежности. Ее покорность была уже не показной, не вымученной — она стала глубокой, органичной, она проникла в самую ее суть, в мышечную память.
Но даже в этой идеальной симфонии у меня были свои, особые пристрастия. Маленькие ритуалы проверки, подтверждавшие нашу связь на самом примитивном, биологическом уровне.
Иногда, когда она сидела у моих ног на мягком ковре, погруженная в чтение или просто в тихом ожидании моего следующего указания, я жестом подзывал ее ближе.
— Ко мне, — говорил я тихо, и она немедленно отзывалась, поднимая на меня ясный, преданный взгляд и занимая указанное место у моих колен.
Я брал ее лицо в руки, большие пальцы мягко, но неотвратимо надавливали на ее щеки, заставляя губы непроизвольно сложиться в безмолвное «о», а затем раскрыться. Она замирала, дыша ровно и глубоко, ее глаза были прикованы к моим, полные абсолютного доверия и ожидания.
Я осторожно, с хирургической точностью, вводил пальцы в ее теплую, влажную ротовую полость. Кончиками пальцев я мягко отводил ее язык в сторону, ощущая его бархатистую, податливую текстуру. Затем я медленно проводил подушечками пальцев по внутренней поверхности ее щек, исследуя каждую складку, каждую неровность, проверяя чистоту и влажность.
Потом наступала очередь зубов. Я методично, как эксперт-кинолог, ощупывал каждый зуб — резцы, клыки, коренные, проверяя их гладкость, прочность, безупречную чистоту. Мои движения были неторопливыми, почти медитативными. Я чувствовал под пальцами легкую дрожь, пробегавшую по ее телу, но это была не дрожь страха, а дрожь полного, животного подчинения и сосредоточенности на процессе. Она позволяла мне делать это, оставаясь абсолютно пассивной и открытой, ее дыхание было ровным, а взгляд остекленевшим от глубокого, почти трансового состояния покорности.
Этот ритуал был для меня не унижением, а высшей формой интимности и контроля. Я проверял состояние своего самого ценного имущества, заботился о нем, убеждался в его идеальном состоянии. А для нее это было доказательством моей тотальной власти и заботы, физическим подтверждением того, что каждая часть ее тела принадлежит мне и существует для моего удовольствия и оценки.
Однажды она спросила, глядя на огни города, за которыми мы наблюдали, стоя у панорамного окна:
— Тебе не надоело со мной? Я ведь все время одна и та же. Предсказуемая.
Я отложил планшет, медленно подошел к ней, взял ее подбородок в ладонь, заставив поднять на меня глаза.
— Ты не «одна и та же». Ты — постоянно совершенствуешься. Каждый день, каждый час ты становишься лучше, точнее, гармоничнее, послушнее. Наблюдать за этим процессом, направлять его — величайшее интеллектуальное и эстетическое удовольствие в моей жизни. Ты — мой главный и самый долгоиграющий проект. Мое живое, дышащее творение. И я никогда не устану заботиться о самом ценном и прекрасном, что у меня есть.
Она прижалась щекой к моей ладони, и в ее глазах светилось полное, абсолютное, безоговорочное понимание и благодарность. Она не хотела хаотичных перемен. Она жаждала того самого порядка, той самой предсказуемости, которые я ей даровал. Она хотела моего твердого руководства. Моей
Пленницы скинхедок