тотальной заботы. И я давал ей это в самом полном, исчерпывающем объеме. Я был ее творцом, ее хозяином, ее якорем и ее богом. И это было куда глубже, сложнее и страшнее, чем любая, даже самая изощренная, физическая жестокость. Это была абсолютная, добровольная аннигиляция личности во имя любви.
Глава 13: Уроки наслаждения и тихая скука
Я быстро привыкла к наготе. Сначала я ловила себя на том, что инстинктивно пытаюсь прикрыться руками, скрестить ноги, крадусь от комнаты к комнате, чувствуя на коже несуществующие сквозняки и взгляды. Но его взгляд... Его взгляд был теплее любого солнца. Он скользил по мне не с грубой похотью, а с холодным, оценивающим восхищением коллекционера, созерцающего бесценный, идеально отполированный экспонат. И вскоре жгучее смущение сменилось странной, тихой гордостью. Я расправила плечи, моя походка стала увереннее, плавнее. Я ловила свое отражение в темном стекле панорамных окон — стройная, подтянутая, с идеальной осанкой, с кожей, сияющей от здоровья, — и чувствовала прилив радости. Я нравилась ему. Я была его прекрасной, живой, и в этом был мой смысл.
И да, от его одного лишь взгляда я мгновенно намокала. Это было непроизвольно, как дыхание, унизительно и пьяняще. Он заметил это почти сразу. Однажды, когда я, покраснев до корней волос, попыталась сбежать в душ после того, как он несколько минут молча рассматривал меня за завтраком, он мягко, но неотвратимо остановил меня, положив руку на мою руку.
— Оргазм, как и любое истинное, глубокое удовольствие, требует накопления, терпения, — сказал он, его свободные пальцы медленно обвели контур моего затвердевшего соска, заставив меня вздрогнуть всем телом. — Его нельзя обесценивать, превращать в быструю, рутинную разрядку. Он должен быть наградой. Венцом усилий. Поняла меня?
Он дал свои два пальца мне в рот, и я стала со страстью сосать их. Я кивнула, едва дыша, чувствуя, как между моих ног пульсирует от его прикосновения и его слов. С тех пор мои руки были при мне. Я училась терпеть, копить это сладкое, мучительное напряжение внутри, зная, что разрядка придет не просто так, а за что-то — за идеально выполненное упражнение, за послушание, за молчаливое принятие.
Этой наградой стали мои уроки с попкой. Сначала это было странно, неудобно, даже немного больно. Но я старалась. Я сосредотачивалась на дыхании, на образе его одобрительной улыбки. И однажды, когда вибратор настойчиво жужжал глубоко внутри моей попки, а я, зажмурившись, ярко представляла его руки, его низкий, властный голос, волна наслаждения накатила с такой неистовой, животной силой, что я закричала, вцепившись в простыни, выгибаясь дугой. Это было ослепительно, оглушительно, совершенно ново. Мои мышцы живота судорожно сжались, и я описалась, теплая струйка растекаясь по бедрам и простыне. Я описалась от счастья.
Он вошел в комнату — я в забытьи забыла закрыть дверь — и остановился на пороге. На его лице я увидела не удивление или отвращение, а глубочайшее, почти профессиональное удовлетворение, как у скульптора, завершившего сложную деталь.
— Хорошая, грязная, девочка, — произнес он спокойно, и от этих низких, обжигающих слов меня затрясло с новой, еще более мощной силой, и я снова кончила, уже почти без чувств. — Очень хорошая. Ты приняла это, отдалась этому всем своим существом, без остатка. А теперь брысь в ванную! Приведи себя в порядок. Потом сама уберешь за собой. Языком.
С тех пор, если он видел, что я на грани во время тренировки, он мог молча подойти сзади. Его пальцы, заставляли меня вздрогнуть, касаясь вспотевшей кожи. Он не просто стимулировал меня; он владел мной. Иногда мне достаточно было пососать его
Дневник Мата Хари