От этих слов у меня перехватило дыхание, а между ног стало горячо и влажно. Представление о том, что я буду стоять за стойкой, взбивая молоко и вежливо улыбаясь капризным клиентам, а глубоко внутри меня, в самой сокровенной глубине, будет тихо жужжать и пульсировать его воля, его незримое присутствие, заставило меня мгновенно и обильно намокнуть. Это было самое унизительное и самое возбуждающее, что я могла представить.
— Твоя задача, — продолжил он, и в его бархатном голосе зазвучали стальные нотки, — продержаться. Сдерживаться. Весь день. Не кончить. Не подать ни единым видом, что происходит что-то необычное. Ни вспотеть ладонями, ни покраснеть, ни изменить дыхание. За произвольный, самовольный оргазм, без моего прямого разрешения, последует серьезное наказание. Ясно?
Я могла только кивнуть, мой рот был сух, как пустыня. Страх и дикое, запретное, всепоглощающее возбуждение боролись во мне, и победило, как это часто бывало, последнее.
На следующее утро так и произошло. После прохладного, бодрящего душа он уложил меня на широкую кровать, щедро смазал прохладный, обтекаемый силикон и медленно, почти неспеша, ввел его в меня. Я почувствовала легкое, почти призрачное жужжание, которое тут же смолкло.
— На минимальной, фоновой мощности, — пояснил он, целуя меня в лоб с отеческой нежностью, как ребенка, собравшегося в школу. — Просто чтобы ты не забывала, кто ты и чья ты. Удачи, моя хорошая.
Весь тот день стал самым трудным, изматывающим и самым волнующим испытанием в моей жизни. Каждый сделанный заказ, каждое движение, каждый наклон к холодильнику за молоком отзывалось глухим, едва уловимым вибрационным эхом внутри меня, постоянным, нервирующим напоминанием. Я ловила себя на том, что замираю на месте, когда кто-то делал неожиданно сложный заказ, сердце заходилось от страха — а вдруг это он, проверяя меня, решил устроить внеплановую проверку? Я покрывалась алым румянцем, когда вибрация на секунду-другую внезапно усиливалась — то ли сбой связи, то ли он просто так, шутя, напоминал о своем присутствии. Мне приходилось постоянно, ежеминутно контролировать свое дыхание, выражение лица, сжимать внутренние мышцы, чтобы подавить нарастающее, предательское, сладкое напряжение, которое грозило вот-вот вырваться наружу конвульсией наслаждения.
Это была изощренная пытка и самый мощный, самый опасный допинг одновременно. Весь мир вокруг вдруг заиграл новыми, острыми красками. Скучная, серая работа превратилась в секретное поле битвы, где я была и солдатом, и полем боя, и главным трофеем. Я ловила на себе восхищенные и вожделеющие взгляды мужчин и с иронией думала, что они видят просто симпатичную бариста, а не женщину, едва сдерживающуюся от дикого оргазма, за каждым движением которой наблюдает невидимый хозяин.
Когда я наконец, на излете сил, вернулась домой, я едва переступила порог, как мои ноги подкосились. Он ждал меня в своем кресле, с планшетом в руках, как будто ничего необычного не происходило.
— Ну как? — спросил он просто, отложив гаджет.
— Я... я справилась, — выдохнула я, почти падая перед ним на колени, чувствуя, как дрожь наконец-то вырывается наружу. — Я не... я сдержалась.
Он улыбнулся своей особой, скупой, но такой желанной улыбкой, полной глубочайшего удовлетворения, и погладил меня по голове, как верного пса, принесшего дичь.
— Очень хорошая девочка. Умница. Иди прими душ. Ты более чем заслужила свою награду.
И награда последовала. Сначала он притягивал меня к себе лицом, укладывая на спину, и его голова опускалась между моих дрожащих бедер. Его язык был не просто влажным и горячим; он был инструментом виртуоза. Он не просто ласкал, а исследовал, вчитывался в каждую складку, каждую нервную пульсацию моего тела. Он накрывал клитор целиком, губами и языком создавая
Пока родителей нет дома