глазах читалось не стыд, а лихорадочное возбуждение. Она краснела, когда ветерок ласкал кожу, обычно скрытую тканью, но держалась молодцом.
В награду за абсолютную покорность я откладывал кисть, подходил к ней, и мои пальцы скользили под мокрую ткань, находили ее перевозбужденный клитор и доводили до стремительного, сдавленного оргазма, который заставлял ее тело содрогаться в беззвучном крике. Затем она снова замирала в позе, продолжая позировать.
Проходившие мимо люди оборачивались, кто-то с любопытством, кто-то с осуждением. Но искусство — есть искусство. Никто не посмел сделать замечание. Я ловил их взгляды и внутренне усмехался. Они видели просто обнаженную девушку. Они не видели картину, которую я писал — картину абсолютной свободы от их условностей, тотального доверия и животной грации, что рождалась между мной и моей музой в эти моменты.
Её картина в галерее имела успех. Я принёс ей отзывы — распечатанные рецензии, восхищенные комментарии в соцсетях. Она читала их, и её глаза сияли. Она гордилась собой. И мной. Это было важно. Её уверенность росла, и это делало её ещё прекраснее.
На следующем её концерте было уже три номера. И самое главное — все песни были её. Её тексты, её мелодии, её аранжировки. Мне пришлось изрядно потратиться на студию, чтобы записать качественный минус, но это того стоило. Видеть, как она выходит на сцену уже не как робкая ученица, а как автор-исполнитель, владеющий залом... это был триумф. Мой триумф. Я вылепил это. Я вложил в это силы и ресурсы.
Мы продолжили эксперименты с эксгибиционизмом, выводя их на новый уровень. Теперь уже не только ночью, но и средь бела дня мы испытывали границы дозволенного. Прогулки в полупрозрачных блузках без белья, короткие юбки, под которыми не было ничего, кроме пробки — всё это стало нашей повседневностью. Но истинный экстаз приходил, когда я отдавал свою любимую команду в публичном пространстве.
В переполненном торговом центре, прижав её к стене у фонтана, я шептал «мочись» прямо у нее в ухо, и она, закусив губу, описывалась на глазах у десятков людей, пока теплая влага расплывалась по тонкой ткани ее платья. В кинотеатре во время самого напряженного момента фильма она сжимала мою руку, выполняя приказ, и аммиачный запах смешивался с ароматом попкорна. В полумраке кинозала, под приглушенные звуки фильма, мои пальцы скользнули под её короткую юбку. Я практически выворачивал ее наружу пальцами. Она задышала чаще, её бедра непроизвольно двигались в такт моим движениям, пытаясь усилить давление.
Когда её тело начало содрогаться от приближающегося оргазма, я наклонился к её уху и тихо скомандовал: "Мочись".
Тёплая струя хлынула мне на ладонь, смешиваясь с её соками возбуждения. Не давая ей опомниться, я провёл мокрой рукой по её лицу, размазывая жидкость по щекам и губам. Она тщательно вычищала мою руку от своих жидкостей.
Она сидела с закрытыми глазами, тяжело дыша, с блестящим влагой лицом, полностью отдавшаяся моменту и моей воле.
На смотровой площадке, на фоне городских огней, она стояла над дренажной решеткой и стоя мочилась струей, которая серебрилась в лунном свете, пока я прикрывал ее своим телом от случайных взглядов.
Люди начали замечать. Я видел, как мужчины пялятся на очертания её груди под тонкой тканью, как их взгляды пытаются заглянуть под юбку, как некоторые замечали влажные пятна на ее одежде и отводили глаза, смущенные и возбужденные одновременно. Это было провокационно, рискованно, и она вся горела от этого, пьянея от своего безнаказанного разврата. Каждый такой случай заставлял ее клитор пульсировать от возбуждения, и позже, в уединении, она кончала с такой животной страстью, будто пыталась компенсировать свое публичное унижение частным триумфом.
Курьерша и лифт