Он не понимает сам себя. Он думает, что выставляет портрет. А на самом деле — это наш общий манифест.
Глава 21: Публичное искусство и частные триумфы
Наши ночные вылазки в парк стали регулярным, почти сакральным ритуалом. Мы опробовали разные сценарии. Однажды я прижал её к холодному стволу векового дуба и взял сзади, грубо и стремительно, заставляя её глухо стонать в ладонь, которую она сама же прижала ко рту, чтобы не выдать нас. В другой раз она опустилась передо мной на колени посреди песчаной дорожки и взяла меня в рот с такой отчаянной жадностью, будто это был последний источник влаги в пустыне.
Но самым запоминающимся стал тот вечер, когда я решил испытать её пределы до конца. После того как она, по моей команде, опорожнила мочевой пузырь, кончив при этом так интенсивно, что её ноги подкосились, я не стал останавливаться.
— Теперь по-большому, — тихо скомандовал я, и в её глазах мелькнул шок, мгновенно сменившийся слепой покорностью.
Она зажмурилась, её тело напряглось в мучительном усилии, лицо исказила гримаса стыда и концентрации. Раздался приглушённый звук, и на асфальт у её ног упала тёмная кучка. Запах, острый и животный, ударил в нос. Она стояла, опустив голову, вся пылая от унижения, но сквозь него пробивалось что-то иное — пьянящее осознание собственной абсолютной, тотальной принадлежности. Она сделала это. Ради меня.
Я молча достал из кармана свёрнутый пакет и маленький совок, которые принёс специально для этого. Наклонился и аккуратно, без тени брезгливости, убрал за ней, как убирают за любимой, но непослушной собакой.
— Хорошая девочка, — сказал я, завязывая пакет.
В её глазах стояли слёзы, но это были слёзы катарсиса. Она, дрожа, прижалась лбом к моей груди, а я обнял её, гладя по волосам. В этом отвратительном, с точки зрения обывателя, акте, для нас заключалась высшая, дикая форма близости. Она отдала мне всё, без остатка. А я принял, взяв на себя и её стыд, и последствия.
Именно после этого вечера наши прогулки окончательно трансформировались. Теперь я выгуливал её, как собаку, каждый вечер. Она делала все свои дела по моей команде, на специально выбранных мной участках парка — у кустов, у деревьев, на гравийных дорожках. Я всегда был готов с пакетом и совком, чтобы убрать за своей послушной сучкой. И каждый раз, наблюдая, как её тело напрягается в этом животном акте, как на её лице смешиваются стыд и экстаз, я видел не унижение, а высшую степень доверия и освобождения. Она больше не принадлежала себе — ни телом, ни своими базовыми потребностями. Она вся, без остатка, принадлежала мне. И в этой тотальной принадлежности она обрела странную, извращенную свободу. Это был наш с ней танец, наш перформанс для безлюдной ночи, и с каждым разом мы погружались в него всё глубже.
Но я решил пойти дальше. Свет дня, присутствие других людей — вот настоящий тест на прочность. Я вывез её на речку, в живописное, но не слишком людное место. Специально для этого купил ей микро-бикини, которое скорее обозначало наготу, чем прикрывало её.
Я разложил мольберт, краски. Она заняла позу на берегу, на фоне воды, отбрасывающей солнечные зайчики. Ее дисциплина была безупречной даже здесь — она замирала на месте, как статуя, не смея сдвинуться без моей команды. Когда прохожие скрывались из виду, я проверял пределы ее покорности.
— Мочись, — произносил я тихо, не отрываясь от холста, и она замирала. Теплая струя пропитывала микроскопическое бикини, стекая по внутренней поверхности ее бедер. Ткань темнела, облегая ее форму. Ее лицо заливала алая краска, но в
Шлюхин пиздолиз 2.