пиком всего стал ужин в дорогом ресторане. Мы сидели за столиком, беседовали о её новых песнях, как вдруг моя легла ей на затылок. Я даже не нажал. Просто положил.
Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло понимание, а затем — та самая решимость, что была на картине. Без слов, без колебаний, она скользнула под стол. Я отодвинулся чуть назад, прикрыв её своим стулом и скатертью.
Под столом зашевелилось. Я продолжил есть салат, делая вид, что ничего не происходит. Но я чувствовал всё: её горячее дыхание сквозь ткань брюк, прикосновение её губ, её умелый язык. Я видел, как мимо проходят официанты, как их взгляды цепляются за пустое место напротив меня, за мою странную позу. Я видел их удивление, догадку, а затем — смущение и попытку сделать вид, что ничего не происходит.
Это было высшее проявление нашего искусства. Публичное и в то же время интимное. Вызов, брошенный всем и каждому. И когда я почувствовал, что вот-вот достигну кульминации, я просто положил руку на стол, давая ей знак. Она всё поняла.
Я кончил ей в рот, глядя прямо в глаза ошеломленному официанту, который в этот момент подошёл, чтобы спросить, всё ли хорошо. Я улыбнулся ему своей самой безобидной улыбкой.
— Всё прекрасно, спасибо. Кофе, пожалуйста.
Он кивнул и поспешно ретировался. Она выползла из-под стола, села на своё место, поправила волосы. Её губы были чуть припухшими, глаза сияли лихорадочным блеском. Она взяла свой бокал с водой и сделала глоток, смывая с губ мою сперму.
— Хорошая сучка, — тихо сказал я, проводя пальцами по ее губам, и она сияла от гордости, как от самых восторженных рецензий.
Она была моим шедевром. И я выставлял её на всеобщее обозрение самым изощренным образом.
Глава 22: Метка
Воздух в загородном ресторане был густым и сладким от запахов дорогой еды, дорогих духов и приглушенного звона хрусталя. Но сквозь эту удушливую роскошь я чувствовала лишь одно — густое, тяжелое ожидание. Оно висело между нами, как заряженная молниями туча, готовый вот-вот разрядиться ливнем.
На мне было то самое маленькое черное платье — вторя кожа, обнажающая каждый изгиб, каждый мускул, который он так лелеял. Никакого белья. Только знакомая, светящаяся розовым пробка — мой сокровенный знак, наша тайная переписка. При каждом шаге мягкое свечение проступало сквозь тонкую ткань, отбрасывая на мои бедра смутный, зазывный розовый ореол. Это был мой личный маяк, светящийся только для него.
Шепот начался сразу же, едва мы пересекли порог.
«Боже, ты видела? У нее... там светится», — прошипела женщина в блестящем платье, ее бокал замер на полпути ко рту.
Мужчина за соседним столиком наклонился к компаньону, его взгляд прожигал меня насквозь: «Интересно, это перформанс или новая порода шлюх?»
Их слова были просто шумом, белым шумом, тонувшим в громе моего собственного сердца. Я была центром тихого скандала, которым он так мастерски дирижировал. И я сияла от этого.
Он кормил меня с пальцев. Устрица — холодная, соленая, скользкая на языке. Трюфель — земляной, насыщенный, тающий во рту. Виноград — лопающийся сладостью. Каждое прикосновение его пальцев к моим губам было маленьким унижением, маленьким триумфом. Его взгляд говорил: «Они видят чудо. А я вижу свою хорошую девочку». И я ею была. Идеальной, послушной, его творением.
Но я знала, что ужин — это лишь прелюдия. Антракт перед главным актом.
В номере пахло хвоей, дорогим бельем и им. Он молча повел меня в ванную. Никаких слов не потребовалось. Я легла на кафель, холодный и жесткий под спиной, и подняла ноги, доверяя ему свое самое уязвимое место.
Газ