Он слушал мои редкие разговоры с мамой, стоя у двери, готовый в любой момент вмешаться. Когда я вернулась из клиники после операции, с новой, неестественно упругой и большой грудью, с горящими от пирсинга сосками и с новой, интимной татуировкой, это заметили все.
Вадим, встретив меня, свистнул:
— Ого, Дианка! Накачала что-то! — Он похлопал меня по спине, а потом его взгляд упал на грудь, и в его глазах вспыхнул неприкрытый, животный интерес. — Серьезно накачала... Красиво.
Его грубость и простота теперь вызывали не только отвращение, но и животный страх. Он хотел меня, а я не могла ему ничего дать, не рискуя быть разоблаченной самым ужасным образом.
Вера отреагировала иначе. Ее взгляд стал более томным, более влажным.
— Диан... — она протянула руку, словно желая потрогать, но потом смущенно опустила. — Ты стала такой... сексуальной. Это пирсинг? — ее голос дрогнул от возбуждения.
Она видела в этом подтверждение моей «особенности», моего ухода в некую новую, смелую женственность. Она не знала, что каждое изменение — это клеймо, шрам, поставленный моим тюремщиком. Я стояла между ними — между грубым желанием парня, который видел во мне тело, и влюбленным томлением девушки, которая видела в мне родственную душу. И оба они были слепы. Оба не видели клетки, долговых расписок, шрамов под одеждой и того немого ужаса в моих глазах, который давно уже стал моей второй натурой. Я была идеальной куклой. И все более жалкой и одинокой.
Сергей мастерски играл роль «доброго и чуткого отца» перед моими одногруппниками и преподавателями. Когда кто-то из девушек в вузе, выпучив глаза, спросил о моей внезапно изменившейся груди, он вздохнул с показной отеческой заботой:
— Дочка очень комплексовала после той старой травмы. Ну, знаете, гормоны… Врачи сказали, что импланты помогут и с психическим состоянием. Я как отец не мог отказать. Лишь бы дитя было счастливо.
Они кивали, умиляясь такой «отцовской любви». Никто не видел, как его рука сжимает мую попку под столом, пока он говорит это, и как в его глазах горит холодный огонь.
Он выкладывал мои фото в те самые закрытые блоги Фото в новом лифчике, подчеркивающем неестественную упругость и размер силикона. Фото в костюме горничной, с покрасневшими от пирсинга соска, проступающими под тонкой тканью.
И пошли заказы. Богатые, ухоженные мерзавцы, такие же, как он, из его круга, начали интересоваться «услугами» его воспитанной куклы. Они хотели, чтобы я «поработала» у них горничной. За большие суммы.
Сергей, конечно же, согласился. Теперь у меня появились «подработки». Он возил меня к ним в разные дни, как на работу. Я говорила Вадиму и Вере, что помогаю отцу с его «бизнесом» — развожу документы, работаю с клиентами. Они кивали, особо не вникая.
Реальность была на сотню порядков мерзостнее.
Меня привозили в особняки. Я переодевалась в пошлый, откровенный костюм горничной — короткое платьице с глубоким вырезом, чулки с подвязками, кружевной фартук. И начинала «убираться».Picture background
Один из них, толстый, лысеющий мужчина лет пятидесяти, любил, чтобы я мыла полы на коленях, прямо при нем. Он сидел в кресле, попивая виски, и смотрел, как я ползаю, как тряпка скользит по паркету, а юбка задирается, открывая кружевные трусики и татуировку с инициалами Сергея.
— Подойди сюда, девочка, — хрипел он, когда уставал наблюдать.
Я подходила. Он грубо притягивал меня к себе, засовывал руку мне в трусы и начинал пальцами входить в меня сзади, прямо через ткань, пока я стояла, сгорбившись и стиснув зубы.
— А теперь, горничная, убери и это, — он указывал на свой вздувшийся член.
Я опускалась на колени на холодный паркет. Запах его кожи,
Познакомился