двинуться за всеми, как чья-то рука резко впилась в моё запястье. Это была Вера. Её хватка была железной.
— Что ты делаешь? — вырвалось у меня, но она уже тащила меня за собой, словно ураган, по коридору к туалету.
— Щас узнаешь, — бросила она через плечо, и на её губах играла дикая, незнакомая улыбка.
Она резко распахнула дверь в кабинку, толкнула меня внутрь и захлопнула засов. Теснота, запах хлорки и её дыхание, учащённое, горячее.
Прежде чем я успела что-то понять, её пальцы впились в пояс моих трусиков. Резким движением она стянула их вниз, обнажив тот самый жалкий, атрофированный бугорок плоти — последний след Дани.
Я замерла в параличе, не в силах пошевелиться. Что она задумала? Унизить? Наказать?
Но вместо насмешки или удара я почувствовало влажное, шершавое прикосновение её языка. Она лизала его, медленно, методично, словно пробуя на вкус самый сокровенный член. Потом её губы сомкнулись вокруг него, принялись посасывать, слабо, почти нежно.
В голове всё поплыло. Это было одновременно отвратительно и невыносимо возбуждающе. Её горячее дыхание обжигало кожу, её слюна, пахнущая мятной жвачкой, смешивалась со стыдом и диким, животным страхом. Я не понимала, что происходит, но не останавливала её. Моё тело, преданное и выдрессированное, откликалось на эту извращённую ласку жалкой, предательской пульсацией.
Она делала это с каким-то одержимым, почти научным интересом, словно изучала диковинный экспонат.
Мой член, почти атрофированный, мёртвый от двух лет уколов и унижений, на удивление встал. Он был небольшим, может быть, сантиметров семь в длину и два в толщину — жалкий, пульсирующий бугорок, напоминавший вибро-пулю. Но он был твёрдым. Живым.
Вера, не отрывая от меня своего горящего, одержимого взгляда, стянула свои уже мокрые трусики и сунула их мне в рот. Ткань была тёплой, влажной от её возбуждения, с терпким, знакомым запахом её тела. Он заглушил любой звук, который я могла издать.
Затем она приподняла свою юбку, раздвинула ягодицы и медленно, очень медленно, опустилась на мой возбуждённый член.
Это было странно. Сюрреалистично. После двух лет анального секса, после бесконечных проникновений в одну и ту же, привыкшую к боли и унижению дыру, ощущение её вагины было ошеломляющим. Она была другой живой, горячей, пульсирующей, обволакивающей мою жалкую плоть с влажной плотностью.
Она двигалась медленно, почти экспериментально, её глаза были прищурены, губы приоткрыты. Она изучала эти ощущения, как изучала мое тело минуту назад. В её движениях не было страсти — был жуткий, научный интерес, смешанный с одержимостью и желанием обладать самой сокровенной частью моего позора.
Я парализованная, с её трусиками во рту, чувствуя, как её внутренности сжимаются вокруг того, что когда-то было символом моей мужественности, а теперь стало самым жалким и самым страшным секретом. Это было самое извращённое и самое интимное, что происходило со мной за все эти годы. И я не могла пошевелиться, не могла остановить это, не могла ничего сделать, кроме как чувствовать.
Я выплюнула её трусики, липкие от слюны, и прерывисто прошептала, чувствуя, как нарастает дикая, неконтролируемая волна:
— Я... я сейчас кончу внутрь...
Вера не отпрянула. Её глаза блеснули тем самым странным, одержимым огнём, и она тихо, с лёгкой, почти нежной улыбкой, прошептала:
— Кончай.
И я кончил. Это была не та мощная, мужская судорога, что была раньше, а короткая, жалкая пульсация, несколько капель тепла, выброшенных в её влагалище. Но это было моё. Не Сергея, не клиентов, не Глеба. Моё.
Она медленно поднялась с меня, натянула свои мокрые трусики обратно и, не глядя, застегнула юбку. Потом обняла меня. Крепко. Её губы, ещё влажные, прикоснулись к моей щеке в коротком, стремительном поцелуе.
Трусики моей мамы.