лежали на моей груди, но теперь они не гладили, а впивались в силикон, будытакся ощутить под ним следы того, кем я был.
Я закончила. В комнате повисла тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Я ждала её крика, её побега, её плевка в лицо.
Но Вера медленно наклонилась ко мне. Её губы снова оказались у самого моего уха.
«Ужас… — прошептала она, и её голос дрожал от какого-то нового, непонятного чувства. — Это же… Это же самое отвратительное что я когда-либо слышала».
Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза. И в её взгляде не было ни капли прежней нежности. Теперь там горел огонь совершенно иного свойства — мрачный, всепоглощающий, похотливый.
«И ты позволяешь им делать с тобой всё это?» — её вопрос прозвучал не как упрёк, а как подтверждение.
Я лежала, чувствуя, как её вес прижимает меня к колючему дивану. Воздух был спёртым.
«И перспектива стать женой Сергея меня не особо радует, — голос мой звучал хрипло, будто я годами не говорил. Я смотрел в потолок, избегая её взгляда. — Да, я… кончаю своим атрофированным членом, когда они трахают меня в попку. Это единственное, что от меня осталось. Но я устал, Вера. Я устал от этой жизни. Я понимаю, что сам натворил, но… Сергей так просто меня не отпустит. Он меня… создал. И он уничтожит, если я попробую уйти».
Тишина повисла густая, тяжёлая. Я слышал, как стучит её сердце — или моё. Потом она медленно, очень медленно покачала головой. Её глаза были широко раскрыты, в них плескалась каша из эмоций: шок, брезгливость, неподдельный ужас и… какое-то тёмное, непонятное очарование этим ужасом.
«Пиздец, Дань… Диан… — она выдохнула, и её голос сорвался на полусмех-полуистерику. — Я не знаю даже, кто ты сейчас. Ты не просто педик. Ты… шлюха. Конченная. Самая настоящая.»
Она провела рукой по своему лицу, смазывая слёзы и тушь. Потом её взгляд снова упёрся в меня, уже более собранный, но всё такой же дикий.
«Я не знаю, как тебе помочь. И вообще… надо ли? Я ничего не понимаю. Мне… мне надо время. Всё это переварить. Прости.»
Я собралась и ушла. Воздух в подъезде показался ледяным после душного, пропахшего грехом и откровениями кокона её квартиры. Я шла, не чувствуя ног, а в ушах стоял гул. Глупая надежда, что Вера успокоится, что всё как-то само рассосётся, гнала меня вперёд.
Но Вера не успокоилась. Следующие дни она была подавлена, замкнута. Сидела на парах отдельно ото всех, смотрела в одну точку. Её обычно яркое, дерзкое лицо стало серым и осунувшимся. То, что она узнала, слегка сломало её. Но она молчала. Так прошли недели. Моё дальнейшее обучение превратилось в адскую рутину. Шёпот за спиной. Ухмылки. Кто-то тыкал пальцем в мою сторону, кто-то причмокивал, когда я проходила мимо. Моя грудь, мой анал, моя жалкая тайна — всё стало достоянием общественности. Фотография нашего поцелуя гуляла по чатам, обрастая грязными комментариями. Но потом и это надоело. Скандал приутих, сменившись новыми сплетнями. Все забыли и продолжили учиться. Все, кроме нас с Верой.
Я боялась за неё. Боялась, что этот внутренний надлом заставит её натворить глупостей. Что она взорвётся. Что пойдёт к Сергею. К администрации. Куда угодно.
Прошло несколько месяцев. Напряжение понемногу спало, сменившись тягучим, привычным ожиданием нового удара. Вера всё так же молчала, но уже не казалась разбитой. В её глазах появился странный, отстранённый блеск.
Однажды на паре я переговаривалась с одногрупницами о каком-то дурацком проекте конец обучения был вот вот на носу.
И тут — резкий звонок. Все потянулись в аудиторию. Я только собралась было
Лето 2001