меня, её дыхание, ещё недавно сладкое, теперь пахло адреналином. Её глаза бешено бегали по моему лицу, ища хоть какую-то черту и не находя её. «Что это у тебя между ног? Это что, шутка? Это… это какой-то уродливый клитор? Это…»
Она не могла подобрать слова. Её взгляд снова метнулся вниз, к тому самому месту, и её лицо передёрнулось от омерзения. Она увидела всё. Жалкий, атрофированный бугорок плоти. Сморщенную, пустую мошонку. Шрамы от операций. Всю ту жуткую пародию на женственность, которую так тщательно создавал Сергей и которую так жаждала увидеть настоящая женщина.
Воздух застыл, густой и тяжёлый, пахнущий потом, вином и напряжением. Вера всё ещё сидела на мне, её бёдра прижимали мои, но хватка её пальцев на моих плечах ослабла. Её взгляд, секунду назад дикий от ярости и отвращения, теперь затуманился. В нём боролись шок, любопытство и что-то ещё… тёмное, возбуждённое.
Она медленно провела ладонью по моей силиконовой груди, уже не сжимая в ярости, а почти лаская. Её прикосновение было неуверенным, изучающим.
«Диан… — её голос прорезал тишину, он был хриплым, уже без визгливых ноток. — Я готова услышать всё. Какая бы ни была правда. Ты мой… друг. Или подруга. Я уже не знаю. Но ты важна для меня. Потому — говори».
Она не слезла с меня. Она осталась сверху, тёплая, голая, всё ещё возбуждённая — но теперь её возбуждение смешалось с жутким, неподдельным интересом. Её пальцы провели контур моего накачанного губами рта, будто пытаясь прочитать на нём ответ.
В её глазах была ясность. И в этой ясности — готовность принять даже самую чудовищную истину. Она не убегала. Она требовала. И в этом требовании сквозила не только дружба, но и то самое извращённое любопытство, которое когда-то привело её ко мне. Она была готова слушать.
Я несколько секунд молчала, глядя в её глаза, в которых теперь плескалась не просто ласка, а жадное, тёмное любопытство. Воздух выходил из лёгких со свистом. И я начала говорить. Тихо, монотонно, выплёскивая наружу два года ада.
Я рассказала ей всё. Всё подряд, без прикрас. Как меня звали раньше. Как я был несчастным, потерянным парнем. Как нашел того, кто пообещал понять. Как первые задания казались невинной игрой. Покупка крема, трусиков. Как это переросло в нечто большее. Я описала ей первый раз, когда меня использовали по-настоящему. Торговый центр, служебное помещение. Трое, пахнущих потом и дешёвым дезодорантом. Как они по очереди трахали меня в рот, пока я давился, а их сперма стекала по моему подбородку на кафельный пол. Как потом меня выбросили, как мусор.
Я рассказала про Сергея. Кто он на самом деле. Не отец, а тюремщик. Архитектор моего уничтожения. Его план — не помочь, а создать куклу для себя или на продажу. Про кредиты, которые на мне висят. Про то, что я принадлежу ему полностью — телом, документами, долгами.
Я выложила ей про Глеба. Про его потные, наглые руки. Про то, как его отец разрешил ему меня использовать. И про клиентов. Богатых, ухоженных уродов. Про то, как я ползаю на коленях в пошлом костюме горничной и вытираю их сперму со своей силиконовой груди своим же фартуком. Как меня заливают коньяком и мёдом, а потом слизывают это с моего тела, с моих шрамов и татуировок.
Я говорила, а она слушала. Не перебивая. Её дыхание стало тяжёлым, глаза не отрывались от моего лица. Возбуждение не ушло из её взгляда — оно трансформировалось. В нём теперь читался не просто шок, а жуткий, болезненный интерес. Ужас смешивался с похотливым любопытством. Её пальцы всё так же
Невинный вопрос