рядом с ними, вызывала животный ужас. Но и мысли о полном одиночестве и нищете — была не лучше.
— Ничего знать не надо, — его голос стал мягким, почти ласковым, но в нём сквозила стальная уверенность. — Ты просто делаешь, что тебе говорят. Готовишь, убираешь. Всё по-честному. Мы платим. Ты под защитой. Все довольны. Ну что, договорились?
Он не спрашивал. Он констатировал. Он уже всё решил за меня. И в моей опустошённой голове не нашлось ни сил, ни слов, чтобы сопротивляться. Это была сделка я молча, не поднимая головы, кивнула.
Первая неделя прошла в каком-то лихорадочном, отупляющем трансе. Я стирала их, пропахшие потом и чужими духами вещи в своей же маленькой ванной. Вода становилась мутно-серой, и этот запах — смесь дешёвого табака, пота и чего-то чужого, мужского — въелся в стены, в полотенца, в мою кожу. Я готовила на их дешёвой электроплитке жирную, обильную еду, которую они требовали, и относила её к ним. Они ели при мне, громко чавкая, разбрасывая кости, и через раз отпускали похабные шуточки в мой адрес.
Но вели они себя… не так, как я боялась. Не было грубых захватов, прямых угроз. Было другое — медленное, наглое стирание любых границ.
Алихан стал заходить без стука. Просто вставлял ключ, который я по глупости дала ему в первый день, чтобы принести продукты, и вваливался в квартиру. Он мог развалиться на моём же матрасе, пока я мыла пол, и смотреть на меня тяжёлым, оценивающим взглядом.
— О, Анна, а ты сегодня что-то особенно сочная, — говорил он, и его слова повисали в воздухе, липкие и непристойные. Я делала вид, что не слышу, вжималась в плечи, старалась быстрее закончить.
Рустам, тот, что поменьше, «случайно» задел меня за грудь, когда проходил мимо на их замызганной кухне, передавая мне пачку денег. Он не извинился, а лишь усмехнулся, поймав мой испуганный взгляд.
— Ничего, привыкнешь, — бросил он и ушёл.
Они как то развалились по моей каморке, как у себя дома, и вовсю травили похабные байки про местных баб. Смаковали, у кого какая пизда — «свежая, как персик» или «разъёбанная, как вокзальная дырка», обсуждали, кто как сосёт и кто глотает, а кто нет. Орхан, тот похабник, так живописал, как одна кассирша из супермаркета кончает с дикими воплями, что у меня между ног само собой предательски потеплело. И всё это — с взглядами на меня. Мол, присоединяйся, своя ведь.
И я, грешная, чтобы как-то вписаться, чтобы они не подумали, что я зазналась, тоже поддакивала. Сквозь зубы, краснея, ляпнула, что, мол, да, бабы нынче, вот я сама в универе… и рассказал про то , как лизала пизду своей сокурснице Людке за зачётный реферат по философии. Рассказала, как та раздвинула передо мной ноги в общежитии, а я, наклонившись, вдохнула её терпкий, возбуждённый запах, как потом часами вылизывала её упругый клитор, пока она не кончила мне в рот, вцепившись пальцами в мои волосы. Я даже непроизвольно облизнулась, вспоминая тот кисло-сладкий вкус её соков.
Орхан аж подсел ко мне, глаза горят: «Ну, давай подробнее, тёть Анн, как это ты так язычком работала?».
А как-то раз он, Алихан, приперся поздно, мрачный какой-то. Повалился на мой продавленный матрас
— Заебало всё, Анна. Всё, блять, достало. Голова раскалывается.
Я сидела на краешке, боясь пошевелиться. А он вдруг перевернулся и повалил свою тяжёлую башку мне прямо на колени. Я аж вздрогнула вся. Чувствую сквозь тонкую ткань халата жар его кожи, жирные его волосы, от которых несёт потом и дорогим гелем для укладки.
Прилюдия.