моему центру, его пальцы иногда проскальзывали в ложбинку между щек, едва задевая торчащую ручку пробки, и каждый раз от этого прикосновения по моей спине пробегала мелкая дрожь. Саня, более робкий, массировал бёдра, но его взгляд, пылающий, я чувствовала его на своей коже, был прикован к тому месту, которым сейчас владел его друг.Я глубоко вздохнула, утыкаясь лбом в сложенные руки, и выдавила из себя хриплый, нарочито грубый смех.
— Ну что, мальчики, — голос звучал приглушённо, но каждое слово было отчеканено и брошено в накалённую тишину. — Ну как вам моё мясо? А? Годный шашлычок замариновали? Съели бы мою жирную, сочащуюся соком жопу?
За моей спиной повисло молчание, прерываемое только их сдавленным дыханием. Пальцы Артёма на секунду замерли, вжавшись в меня.
— Ира... — прорычал он, и в его голосе было столько первобытного голода, что у меня внутри всё сжалось в сладком предвкушении. — Это просто... Ты просто нереальная.
— Объедение, — с восторженным выдохом добавил Денис, и его рука наконец осмелела, легла на вторую щёку, сжимая её почти с благоговением. — Я... я бы...
— Я бы вас, сопливых, если бы была вашей мамкой, только своим мясом и кормила, — перебила я его, начиная ритмично, почти незаметно двигать бёдрами, покачивая попкой у них перед лицами. Понимаете? Говядиной и свининой побрезговали бы. Только самым лучшим. Самым жирным и сочным. Только тем, что сейчас под вашими руками.
Они застонали почти в унисон. Я чувствовала, как напряглись их тела, как ускорилось дыхание. Их возбуждение было осязаемым, оно витало в воздухе, густея с каждой секундой.
— А знаете, что? — продолжила я, опуская голос до интимного, конспиративного шёпота, усыпанного крепким матом. — Если вы... если вы меня сейчас как следует, по-взрослому, въебете прямо в эту дырочку, которую так внимательно рассматриваете... то я на всё лето вашей мамой и стану. Сыночка моего, неблагодарного, в деревню к бабке отправлю. А вас... вас двух буду кормить. Поить. И делать всё, что мои взрослые мальчики захотят.
Я услышала, как Денис сглотнул комок в горле. Его пальцы вцепились в мои бёдра так, что должно было остаться пятно.
— Правда? — выдохнул Саша, и в его голосе смешались неверие и жадная, всепоглощающая надежда.
— А я, мальчики, никогда не брешу, — улыбнулась я им спиной. — Вы только работу свою сделайте хорошо. Вы только меня как следует прожарьте. Моя плоть, — я снова двинула бёдрами, заставляя пробку глубже войти и тут же вытолкнуть её кончик, — она ведь уже в маринаде. Вся в масле, как и положено хорошему мясу. Осталось только натянуть её на ваши крепкие, молодые шампура... И жарить. Жарить до тех пор, пока все соки из меня не вытекут. Пока я не буду шипеть и дымиться от вашего упорного старания.
Саша больше не сдерживался. Его рука рванулась к пробке, обхватила прохладную рукоятку. Он не стал её вытаскивать. Он начал осторожно, с невозможным, сковывающим всё его тело напряжением, проворачивать её. Стекло скользило внутри меня, безумно усиливая каждое ощущение. Его пальцы дрожали.
— Смотри, — прошептал он Сане, и его голос срывался. — Смотри, как она её принимает. Она же... она же её глотает.
Саня, заворожённый, приник ближе. Его прерывистое дыхание обжигало мою кожу.
— Она двигается сама, — прошептал он в ответ. — Будто... будто хочет её высосать обратно.
— Это потому что она ненасытная, — хрипло пояснила я, наслаждаясь их неопытным, жадным вниманием. — Говорила же вам. С виду он маленький, аккуратный, а там... там бездна. Ненасытная дыра, которая любит, когда её заполняют.
Неугомонное купе. Часть 1. Ночь.