к апофеозу. Женщина задрожала, максимально нанизываясь, прижимаясь задом к мужчине, мышцы влагалища хаотично обжимали член, и головка, уткнувшись в матку, считывала жаркую пульсацию.
Мужчина сопереживал, растворился в женщине, но не спешил присоединиться к кульминационной мистерии. Ещё одна грань оставалась непознанной, а значит, и концерт незавершённым. Пётр Олегович позволил прелестнице вынырнуть из сладостного омута оргазма. Переместился; женщина поняла всё без слов, с готовностью принимая в рот.
Флейта, гобой, кларнет и труба – квартет, солируя, обособился на общем фоне оркестра и, завораживая виртуозностью исполнения, приближался к эпическому финалу.
Как же она сосала – «так трагедией трогают зал», – восторженно, предугадывая желания, прихоти и похоти мужчины. И когда чувственные губы, обжимая ствол, насаживались под корешок, а головка, проскользнув, застревала в гортани, Пётр Олегович явственно чувствовал приближение кульминации.
Опьянённая похотью, истовая в своём служении, женщина очаровывала, и как ни пытался мужчина продлить сладостные мгновения, апофеоз приближался. И когда первые вязкие капли семени оросили озорной язычок, оркестр вышел на коду.
Пётр Олегович испускал блаженные залпы, искусительница, закатив глаза, смаковала, и лишь пресытившись дурманящим вкусом, сглатывала. Переживания захлёстывали, мужчина зажмурился, заключительные музыкальные аккорды повисли в пространстве…
Когда стихла последняя нота, Пётр Олегович открыл глаза. В белом костюме с золотым отливом он стоял на сцене камерного зала. Левая рука удерживала гриф виолончели, в правой – смычок. Мужчина чувствовал опустошённость, граничащую с дурнотой, исключительный упадок сил, а повисшая тишина оглушала, и только сердце исступлённо бухало в груди, болезненно пульсируя в висках.
Внезапно тишину разорвал шквал оглушительных аплодисментов. Зрители поднимались со своих мест, кричали «браво», и на сцену летели цветы. Овации набирали силу, и вместе с ней камерный зал преобразился в огромный античный театр под открытым небом. Трибуны, переполненные зрителями, славили своего кумира, рукоплескали и омывали Петра Олеговича волнами восторга, заряженными людской энергией. Он чувствовал эту неуёмную мощь, напитывался ею, и усталость сменилась лёгкостью, сила насыщала мужчину. Всё это означало грандиозный успех. Переживаемый восторг обратился в чувство, затмившее по своей силе всё вместе взятое и пережитое ранее.
Одинокая звезда в чёрном небе, казалось, даже она не осталась равнодушной к триумфу, мерцая сигналами Морзе: «Браво! Браво! Браво!».
Мужчина прикрыл глаза, счастье в своём рафинированном виде переполняло, выплёскивалось, и думалось, что хаос, соприкоснувшись с порядком, преобразится. Вера в сердце жила.
*****
– Открой глаза. – Голос вывел из оцепенения.
Пётр Олегович повиновался и с удивлением обнаружил себя в старом, продавленном кресле. Метаморфоза произошедшего не укладывалась в голове. Мгновения назад он был кумиром, весь мир рукоплескал, и что же произошло? Как и зачем он тут оказался? Если его место там, в лучах софитов и заслуженной славы. Осознание ре-Альности давалось с трудом.
Валентин пытался расспросить, но Пётр Олегович то ли прикидывался, что не понимает задаваемых вопросов, то ли всё ещё находился под воздействием препарата и плохо ладил с проявленной действительностью. Единственное, что понял учёный, заключалось в том, что пожилой мужчина исполнил свой последний концерт.
Валентин вызвал такси и отправил Петра Олеговича домой, резонно решив отложить расспросы на потом, более благоприятное для этого занятия время.
*****
Спал Пётр Олегович плохо. Утро затянуло серым. Привычная работа вызывала апатию и раздражала. Огромный станок представлялся чужеродным монстром, к которому он – Пётр Олегович – привязан, как безвольный раб на галере, и принуждаем служить, выполняя прихоти бездушной машины. Потом обеденный перерыв. Еда в столовой показалась пресной, лишённой всякого вкуса. Всё являлось странным: «синтетический универсум», сослуживцы – запрограммированные биороботы.
После работы Пётр Олегович вспомнил о дамочке. Хороший секс и бокал вина должны были примирить его с этим миром. Созвонился, Олюшка согласилась принять.
Разлитый чай