ей еще приятнее! Как ты! Я хочу знать, что она чувствует, когда ты входишь в нее... Хочу слышать, как она стонет от моих прикосновений, а не только от твоих!
Тася замолчала. И вдруг на выдохе выдала:
— И тебя я... тоже хочу!
Иван почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его кровь застучала в висках, а в воображении с пугающей яркостью вспыхнула картина: его жена и его дочь, сплетенные в экстазе в объятиях друг друга, их скользящие друг по другу тела, их взаимные ласки. И он с торчащим вперед членом, взирающим на все это и готовым иметь их обеих. Где-то в глубине его души под слоем отцовской заботы шевельнулся темный, любопытствующий демон, который уже представлял, как эта сцена могла бы разыграться в следующий раз. Эта мысль была одновременно чудовищной и невыносимо возбуждающей.
Но пока этот демон молчал, притаившись и выжидая своего часа.
Иван вдруг осознал, до какой пропасти они докатились. Их игра в просвещение обернулась тем, что Тася уже не просто стирала границы — она требовала права на полноценную физическую близость, жаждала вкусить всю полноту удовольствия, которую дарили друг другу ее родители.
Его твердое, хриплое «нет» прозвучало как выстрел. Оно сильно расстроило дочь. В ту ночь она не получила того, чего так жаждала. Справедливости ради стоит отметить, что и Иван не дождался, как обычно, своего удовольствия. Катя просто не приехала. Она появилась дома только в обед.
...
Мысль созревала в голове Таси несколько дней, как нарыв, горячий и пульсирующий. Она возвращалась к тому вечеру снова и снова, и каждый раз по ее телу пробегала странная дрожь — смесь стыда, любопытства и того возбуждения, которое она пыталась загнать поглубже.
Та тихая паника, что мелькнула в глазах отца после её неудачной попытки напроситься поучаствовать в их с мамой интимных играх, заставила ее глубоко задуматься.
Но это была не только паника. В его взгляде промелькнуло что-то еще — мгновенная, дикая искра, тут же погашенная волей. И это смутное воспоминание заставляло ее сердце биться чаще. Она чувствовала, что между ними что-то сломалось, и ей страшно хотелось не просто понять, а найти кого-то, с кем можно говорить об этом томлении, о тепле, разливающемся по низу живота при виде голых тел родителей, о влаге между собственных ног, которой она стеснялась.
«Бабушка Таня», наконец сделала выбор Тася. Она всегда всё понимала, никогда не ругала и смотрела на мир спокойными, всевидящими глазами.
Выбрав момент, когда родителей дома не было, Тася набрала знакомый номер.
— Бабуль, можно я к тебе приеду? Нам нужно поговорить.
— Конечно, родная, приезжай. Я как раз пирог с вишней пеку.
...
Час спустя, укутавшись в бабушкин плед и запивая чаем тёплый пирог, Тася выложила ей всё. Не со страхом, как на исповеди, а с прямой откровенностью.
Она рассказала Татьяне про их вечера. Про рассказы мамы, как она встречается с другими мужчинами. Про папу, который вылизывал маму после других дядь. Про то, как она сама трогала себя, глядя на них. И про тот странный, испуганный взгляд отца, когда она попросилась на участие в их играх.
Татьяна Алексеевна слушала, не перебивая, лишь иногда поправляя очки. На её лице не было ни ужаса, ни осуждения. Только внимательное, глубокое понимание. Это немного приободрило Тасю.
— И я не понимаю, бабуль, — закончила она, — почему они так испугались? Они же сами мне всё это показывали! Они же сами говорили, что это любовь! А теперь... теперь будто я сделала что-то плохое.
Татьяна Алексеевна вздохнула, отложила вязание и придвинулась ближе к внучке.
— Они испугались не потому, что ты сделала что-то плохое,
Эх, Диана!