— И Эмиля Золя тоже. «Ругоны-Маккары». Помните? «Добыча», «Дамское счастье». .. И Достоевского! – Татьяна Алексеевна бросила едва уловимый взгляд на Тасю, сразу отметив про себя, что та не испытывает, хотя бы видимого волнения. - Мы говорили с ней о сложности человеческих отношений. Она — начитанная и впечатлительная девочка. Вы же не думаете, что всё, что она написал, чистая правда?
Татьяна Алексеевна говорила легко, уверенно, с лёгкой иронией. Её слова текли, как бархатный поток, завораживая и обезоруживая.
— Но упоминания... специфических практик... — попыталась вставить слово психолог.
— О, это же классическая литература! — воскликнула Татьяна. — «Посторонний» Камю, «Женщина в песках» Кобо Абэ! Мы же не считаем родителей Абэ садистами, потому что он написал такой роман? Творческий ребёнок перерабатывает прочитанное и выдает собственную, порой шокирующую, реальность. Это цена одарённости! - она посмотрела на Тасю с нежной гордостью. — Покажи Марине Игоревне свою библиотеку, солнышко. И свои дневники с зарисовками.
Тася кивнула и быстро принесла толстую тетрадь.
Там были её рисунки — странные, сюрреалистичные, изображающие переплетённые тела, похожие на корни деревьев, и глаза, полные тоски и страсти. Это было пугающе талантливо и абсолютно не по-детски.
Марина Игоревна листала страницы записей и рисунков, от которых ее стройные мысли путались, не давая точного ответа на происходящее. Она посмотрела в честные глаза Таси, и её уверенность снова пошатнулась.
Версия о юном даровании с бурной фантазией, подогретой сложной литературой, неожиданно показалась ей более правдоподобной, чем немыслимая альтернатива.
Татьяна Алексеевна довершила разгром.
— Я, как бывший педагог с двадцатилетним стажем, могу заверить вас, что ребёнок абсолютно здоров и счастлив. А его творческие порывы нуждаются не в контроле, а в грамотном направлении. Не так ли?
Через полчаса, попив чаю с принесенным Татьяной Алексеевной пирогом, непрошенная гостья покинула их дом, извиняясь за беспокойство и рекомендуя записать Тасю в литературный кружок.
Дверь за ней закрылась.
В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Иван, Катя и Тася стояли, не двигаясь, осознавая, что они были на волосок от катастрофы.
И тогда Татьяна Алексеевна обернулась к ним. Её уверенность куда-то испарилась, на смену ей пришла усталость и глубокая тревога.
— Вам повезло, — тихо сказала она. — На этот раз. Но игра становится слишком опасной.
Тася вдруг разрыдалась.
— Я не хотела! Я просто... я просто хотела написать, как мы все любим друг друга!
Катя первая пришла в себя. Она бросилась к дочери и обняла её.
— Ты не виновата. Ты писала правду. Просто наша правда... она для остального мира слишком странная.
— Значит, мы должны всегда лгать? — спросила Тася, всхлипывая.
— Нет, — твёрдо сказал Иван. — Значит, мы должны защищать нашу правду. Быть ещё осторожнее. И быть ещё крепче. Как сегодня. Мы одна семья. Он посмотрел на мать с безмерной благодарностью.
— Ты спасла нас.
— Я защищала свою семью, — поправила она. — Всю свою семью.
...
В тот вечер они больше не говорили об интимных подробностях своей жизни.
Они сидели вчетвером на том самом диване, пили чай и говорили о самом простом: о любви, о доверии, о том, что значит быть друг для друга опорой в мире, который может их не понять.
Это был новый опыт для Таси. Опыт не телесного познания, а опыт титанической, молчаливой семейной солидарности. Она увидела, как её странная, прекрасная семья мобилизовалась, чтобы защитить её и их хрупкий мир. И это сделало её чувство принадлежности к ним ещё сильнее. Она поняла, что их связь — это не только про секс и удовольствие. Это про то, чтобы в нужный момент стать единым фронтом, где бабушка — непотопляемый флагман, родители —
Сексуальный урок