полупрозрачный, завязанный на талии, подчеркивающий её изгибы: груди колыхались свободно при каждом движении, соски проступали сквозь ткань, попка проглядывала сзади, маня. Она резала салат, жарила стейк, но руки Алекса блуждали — то по бедру, то по груди, пальцы скользили под фартук, дразня клитор, и она стонала тихо, нож дрожал. "Милый... не могу сосредоточиться... ты меня отвлекаешь." Но улыбалась, раздвигая ноги шире, позволяя ему играть. Алекс сидел голый за столом, член полутвердый, откинувшись на стуле: "Готовь, шлюшка. А я тебя пальцами... пока ужин не готов." Ужин был хаотичным — она кормила его с вилки, сидя на коленях, киска терлась о его член, и они ели медленно, целуясь между кусками, вино лилось по подбородкам.
"В твою спальню, мам. В постель папы... хочу трахать тебя там, где он спит." Слова вырвались хрипло, и Элизабет кивнула, глаза вспыхнули — смесь табу и возбуждения. "Да... в нашей постели. Пусть простыни пропитаются нами." Они поднялись, оставив посуду, и пошли в спальню — большую, с кинг-сайз кроватью, шелковыми простынями цвета слоновой кости, прикроватными лампами, отбрасывающими мягкий свет, шкафом с ее деловыми костюмами. Воздух здесь был знакомым — легкий аромат ее духов, смешанный с его одеколоном, но теперь он казался иным, пропитанным предвкушением. Элизабет скинула фартук, легла на спину, раздвинув ноги — приглашая, киска блестела от дневных соков и новой влаги. "Возьми меня, сынок... миссионер... хочу смотреть в твои глаза."
Алекс лег сверху, член уперся в ее вход — вошел медленно, растягивая, чувствуя, как она обхватывает его, теплая, влажная. "Блядь... мам... ты все еще тугая... после всего дня." Толчки начались нежно, но быстро набрали силу — глубокие, ритмичные, кровать скрипела, простыни сминались. Она обхватила его ногами, руки гладили спину, ногти царапали. "Скачи на мне, шлюшка... покажи, как мамочка ебется." Он перевернулся, усаживая ее сверху — ковбойша, ее бедра оседлали его, киска поглотила член целиком, до матки.
Элизабет начала двигаться — медленно сначала, круговыми движениями бедер, груди прыгали, хлопая по его лицу, соски тёрлись о кожу. "Смотри, сынок! Мамкины сиськи для тебя... соси их, милый." Он припал к ним — жадно, зубами прикусывая, языком кружа, руки на ее попке, шлепая, направляя ритм. Она ускорилась — прыжки вверх-вниз, хлюпанье киски громкое, стоны вырывались: "Да... твой хуй... в матке... трахай маму!" Dirty talk ramps: "Рожай мне детей, грязная мама! Будешь моей фабрикой спермы... шлюхой для осеменения!"
"Да! Обрюхачь меня! Я твоя самка... кончай в утробу, хозяин!" Оргазмы накатывали волнами — она кончила первой, тело содрогнулось, стенки сомкнулись, крик эхом по комнате: "Кончаю... на сыночке!" Он выдержал, перевернул ее — на спину, долбя миссионером, потом догги, шлепая попку. Кончил дважды — первый раз глубоко, семя хлынуло, заполняя; второй — после паузы, когда она сосала, очищая, и снова вошел, выливая остатки. "Бери... все... моя вечная шлюха!"
Засыпая в объятиях, она шепнула, прижавшись: "Я твоя free-use шлюшка. Всегда готова... люблю тебя, сынок." Ночь окутала их, амулет теплился, обещая завтра.
Глава 8
Воскресное утро ворвалось в спальню мягким сиянием, пробивающимся сквозь полупрозрачные шторы, окрашивая шелковые простыни в золотистые тона. Дом Харрис, этот тихий оплот пригородной идиллии, теперь казался Алексу и Элизабет ареной бесконечного карнавала похоти — местом, где каждый уголок, каждая комната шептали о запретных желаниях, а воздух был пропитан ароматом их ночных утех: мускусным, солоноватым, с нотками пота и спермы, которые ни один душ не мог полностью смыть. Кровать была в беспорядке — простыни скомканы, подушки разбросаны, на них темнели влажные пятна от их пота и соков, а в воздухе витал
Секс с ножом