Вот каких мы кровей, понимающе кивал Боков, будто это объясняло хоть что-нибудь.
— Слушай, — завел он однажды. — Прости за неделикатный, тксзть, вопрос...
— Да? — распахнулись на него обожающие глаза.
— Ты говорила “мой папа был...” А он, что...
— Угу, — кивнула Тауриэль. “Умер?”, собрался было вздыхать Боков, но она продолжила: — Исчез. Пропал без вести.
— А... — запнулся Боков. — А...
— Давно. Я еще тогда глупая была. Это довольно больная тема, но... — она тряхнула кудрями, — но вам можно.
— Спасибо, — сказал Боков. — И прости.
— Это вы меня простите. Уже две недели занимаемся, а я вам ничего про себя не рассказала. Стесняюсь.
“Однако”, подумал Боков.
— Так расскажи!
— Эээ... Даже не знаю, — Тауриэль опалила его своим серебристым смешком, — с чего начать. Училась в Захляпинском музучилище, ну, вы знаете. Сама из Трех Бродов, это такой пэгэтэ в тайге. Мама моя баянистка, работает в нашей музыкалке, вот и меня туда же, только не на баян, потому что баянов на школьном складе не было, все разобрали, осталась только флейта... Не скажу, что я фанатела вначале, но потом втянулась. Как-то так все складывалось у меня хорошо, что и конкурсы, и училище, и вот сейчас консерватория и вы. Даже не представляете, как я вам благо...
— А Козаченко ты по папе или по маме? — свернул Боков от греха подальше.
— По маме. Папа у меня Гетьманчук. (Надо же, один к одному, хмыкнул Боков.) А меня он назвал в честь одной героини из «Хоббита».
— А-а, — вспомнил Боков, — вот откуда я знаю это имя. Все думал-думал... Постой. Разве в “Хоббите” есть Тауриэль? — уставился он на нее.
— Конечно, есть. Рыжая такая, ее австралийка играет. На меня не похожа совсем.
— А, в фильме... Давно ты без папы? — снова перевел он стрелки.
— Три года. Да и раньше... только наездами...
Боков кивнул. Почему три года назад мужчины пропадали без вести (а может, и считали нужным пропасть) и почему это «довольно больная тема», было ясно без лишних вопросов.
— Что ж, Тауриэль, дочь Аргона, — торжественно возгласил он. — Час пробил! Звезды велят нам с тобою отрабатывать технику атаки. Твое отчество у меня в нагрузке, если что, — зачем-то пояснил он, раскрывая футляр. Тауриэль отозвалась серебристым смешком...
Что-то было не так.
Что-то с чем-то не сходилось тут, а что и с чем — Боков никак не мог понять. Тем более, что ему понять хотя бы, как жить и говорить рядом с ней, глазастой, и куда прятать свой стояк, настойчиво отвлекающий все мысли от музыки. Тело яростно хотело того, чего никак было нельзя — втечь в бедную Тауриэль и долбить ее, долбить, долбить, долбить и трахать, трахать и долбить, долбить и трахать, и засадить ей по самые недра, и лопнуть, и впрыснуть в нее все фонтаны, бившие из Бокова по вечерам...
— Ааааа, — ныл он дома, надрачивая стояк. И воображал себе, как школяр, голую Тауриэль, влипшую в него всеми своими липкостями. Интересно, какие у нее соски? Грудки-то ого-го, не меньше троечки, а то и четверка, — а сосочки? Большие, с ореолами, как у всех грудастых, или маленькие пуговки? Вряд ли большие, все-таки первый курс, совсем еще девочка, даром что такое тело. А киска? Вряд ли бритая, распалял себя Боков, скорее в зарослях, бронзовых и кудрявых, как ее грива, и ооочень стыдных, просто умереть, если оголить все это, не говоря уже о...
— Что там твоя русалочка Ариэль? — остановила его как-то раз коллега
Десять писем. Часть III. Письмо девятое