— Еще бы, — отвернул Боков покрасневшую морду. Ну как школяр, ей-богу. — Уже партиту ля-минорную сделали, третий этюд добиваем.
— Ну вы звери. Повезло тебе, — завистливо тянула Валя. (Издевается, что ли?) — Помню ее со вступительных. Как вжарила концерт Райнеке — всем мало места было. Не говоря о том, что красотка. Глядя на нее, я впервые поняла лесбиянок...
Что-то было явно не так.
Валя, носатая Валя, которая никому ниже четверки никогда не ставила и от которой только и слышишь — “вырядилась как на пляж” и “тут тебе не тик-ток” — чтобы эта самая Валя сказала такое о совершенно чужой девчонке? Что чужой, Боков не сомневался, иначе Тауриэль училась бы у Вали, а не у него.
Но главное, что было не так — это стояк Бокова. Ежедневная дрочка не спасала: первый же взгляд, втыкаемый в него безжалостными черешнями, отзывался камнем в паху. Кудри довершали начатое, а вздыбленная блузка добивала Бокова, чувствующего между ног черную дыру. Скоро она всосет и меня, думал он, и бедную Элю, и все вокруг.
Так и случилось.
В тот день Боков окончательно решился. После урока, тягостного, как зубная боль, он вышел, глотнул “White Horse” для храбрости, вернулся в класс и заявил:
— Тауриэль, прости, я... эээ... ыыы... В общем, я больше так не могу. Тебе придется перейти к другому педагогу. Этот семестр как-то дотянем, а потом...
Он запнулся, потому что черешни поплыли.
— Вы... вы думаете, что я... — Тауриэль закрыла лицо руками. — Но я... я справлюсь, я буду стараться, обещаю! Не выгоняйте меня, пожалуйста! — уставились на него влажные черешни.
Боков и так держался молодцом. Но тут и гестаповец не выдержал бы.
— Тауриэль, — бормотал он. — Эля. Я... я не потому... — и не знал, куда девать свои руки.
Потому что они тянулись к ней. К кудрям — потрогать, погладить, заправить за малиновое, почти эльфийское ушко; к щекам — вытереть слезы; к рукам на лице — мягко отвести их, увидеть заплаканные глаза и сделать что-нибудь, чтобы они его поняли.
Например, чмокнуть в мокрый висок.
— Вы... поэтому??? — ахали изумленные губы, пока Боков сгорал в своем проклятом теле — совсем из берегов вышло, черт бы его подрал. — Вы что... в меня...
— Угу, — кивнул тот, как виноватый пацан. — И что мне делать? Что делать, Тауриэль?
И тут Боков едва не хрюкнул, потому что кончик его собственного носа вдруг обожгло влажное касание.
Когда он опомнился, Тауриэль и след простыл. Смутно припомнив хлопок дверью, Боков вдохнул, потрогал нос, раскрыл зачем-то футляр с флейтой, снова закрыл его и ушел восвояси.
На выходе его ждала она. Сутулая, пугливая — голову втянула в плечи, ждет, что по башке огрею, думал Боков. И смеялся бы, если бы было до смеха.
— Тауриэль, — сказал он. — Эля.
Она пятилась, но недолго — сзади был край крыльца. Я загнал ее в угол, лыбился Боков. Мысленно.
— Эля, — повторял он.
Через секунду они целовались. Прямо на консерваторском крыльце, вот ведь черт-то. Боков толком и осознать не успел ничего — только обжечься и утонуть в ее губах, сладких, как наркоз. Сейчас выйдет Захаровна, думал он остатками мозга. Или Валя. Или вахтер Кузьмич. И фсе.
Эля будто прочла его мысли и рванула в темноту, потащив за руку. Боков бежал за ней вприпрыжку, стараясь не упасть — в потемках это была задачка со звездочкой, — и твердил на бегу “куда, куда?”, как заправская квочка. Хоть и прекрасно понимал, что Эля и сама не знает, куда. Добежали до какой-то сосны;
Поделился женой