здесь-то они есть, — подмигнул Аргон. — В вашем мире наши возможности несколько шире. Потому к вам и хаживает всякий, кому это по зубам. И не только эльфы, увы. Знаешь, кто правит сейчас вашей страной? Лучше тебе этого и не знать... А у Дунадана тоже нету вашего Толкина, ну так и что же? Не весь наш мир вместился в Толкине, как и не весь ваш в Дунадане... но дочь-то! Какова, а? Сил у нее побольше, чем я думал, — неразборчиво бормотал эльф, — не исключено, что и... хотя вряд ли...
— Что “вряд ли”? — сморщился Боков.
— Ничего. Порой полуэльф наследует бессмертие. Гораздо реже он может наделить им человека, и то, если... хотя это уже...
— Что “это уже”?! — еле сдерживался Боков.
— Вот расчтокался! Ну скажу я тебе про свет Эарендиля, дарующий бессмертие, и про высшие минуты, пережитые вдвоем... хотя ты и так уже узнал слишком много. Пора стирать тебе память.
— Это еще почему?
— А зачем тебе иметь это воспоминание в своей голове? — эльф поднял руку. Та мерцала бледным светом. — Флейта, конечно, не лук и не меч, но в целом... хо! — удивился Аргон. — Она и тут приложилась. Ай да дочь!
— О чем это ты?
— На тебе антизаклятие, ограждающие от любых других заклятий. Где она всему этому научилась? Ну ничего, со мной ей не совладать, — эльф снова поднял руку, мерцавшую ярче.
— Стой! — выкрикнул Боков.
— Что такое?
— Все равно я все забуду, да? — частил тот. — И ты ничем не рискуешь, тем более, что ты мне снишься. Так что рассказывай, почему ты пропал. Почему ушел от ее мамы? Сам же сказал: эльфы не изменяют.
— Я не изменять ушел, — буркнул Аргон. — И вообще я никуда не уходил и не пропадал. Я бываю у нее... иногда. Нечего ребенку видеть стареющую маму и вечнозеленого, ткскзть, отца. Что ты можешь знать об этом?.. Все, хватит болтовни, — эльф решительно поднял руку, засиявшую, как софит, и Бокова всосало в лиловую пустоту.
Он выспался как младенец. Во сне было не пойми что, но разве это важно, если рядом она? Сонная, сисястая, в умильных вмятинах от подушки — и бесспорно, безусловно реальная, хоть бери да и общупай ее со всех сторон. И абсолютно невозможная при этом. Не бывает такого, цепенел Боков, глядя на кудри, рассыпаные по шелковому плечу. Не бывает — но вот она есть. Тауриэль.
Кудрявая, черешнеглазая.
Соскатая.
Совсем голая.
Черт.
Это ведь фу, изнемогал Боков. Фу, когда в тебя лезут прямо с утра. Или нет?.. И потом уже ни о чем не думал, а просто сбегал в санузел — отлить и подмыться, — и вталкивался в нее по новой, виновато заглядывая в глаза.
Тауриэль удивленно покачивалась под ним, колыхая своими чудо-конусами.
— Доброе утро! — целовал он ее в нос (в губы не решался). — Ты же не против? Я слезу, если что.
— “Дратути”, — кривлял ее Боков, не зная, умиляться ему или ржать. — Твой педагог — похотливая скотина, да? Это потому, что... ну какая же ты у меня, — наседал он жарче. — Какая же ты чудесная, обалденная, ты чудо чудесатое, — и шлепал яйцами по теплой коже.
И потом благоговейно мылил ее в ванной. Эля истомно гнулась, задрав голову. Конусы ее целились в Бокова сквозь хлопья пены.
— Ты невероятная, ты... ты хоть сама понимаешь, какая ты? — не унимался он. Намыленная Эля со вставшими сосками была невыносима.
Как же я люблю твои трусики...