— муркала она, уставившись ему в пах (там снова дыбился утомленный труженик). — А можно теперь мне?
— Что?.. Аааа, — скулил Боков, чувствуя, что не выдержит ее прикосновений. — Ааа... и меня тоже пусти, — и влез рукой ей между ног.
Они мыли друг дружке гениталии и сопели в лица. Элины щеки пошли алыми пятнами, ушки горели сквозь пену. Стыдится, понимал Боков и сходил с ума, — неловко девочке, стыднее, чем когда мы скакали, потому что тогда был шквал и некогда было стесняться, а теперь она все пропускает через себя... черт, неужели я кончу прямо в ее руку? Аааааа... И кончил-таки, и ревел медведем, и потом вымучил Элю до крика, уткнув струйки душа куда надо...
Они насухо вытерли друг дружку, растягивая этот процесс до бесконечности, и потом воздвиглись в кухню. Голые, лохматые, с растертой докрасна кожей. На работу Боков давно и безнадежно опоздал, но там у него и не предполагалось никого, кроме Эли и еще двух оболтусов, которых было непонятно, как выдержать.
И вообще все было непонятно.
— Как нам быть? — вопрошал Боков, влипнув в нее. — Что нам делать, Тауриэль?
— Не знаю, — урчала та. — Надо в консу идти, да?
— Надо. А как мы там? Что нам там делать?
— Не знаю. Заниматься?
— И делать вид, будто ничего не было? — облапил Боков ее сокровища, тугие, остроносые, как дирижабли на взлете. — Я же не выдержу, я же полезу вот так, — и влизывался в ждущие губы. Эля щедро отвечала, обслюнявив ему нос. Она как пьяная, понимал Боков, она немножко тронулась от этого пиршества. Вряд ли стоит ждать от нее взвешенных суждений.
— И лезьте, — бормотала Эля, покусывая. — Я тоже полезу.
— Так уфидят фе... — шамкал Боков, глотая слоги. — Это фе нельфя... Ты и я...
— Ммм...
— Уфолят...
И тут ему пришла странная мысль.
— Эль, — сказал он и попытался оторваться от поцелуя. Вышло не сразу. — Эля. Тауриэль!
— Ммм?
— А если я предложу тебе... только, пожалуйста, не смейся, — краснел Боков, хоть, казалось бы, уже и некуда.
И он это сделал. Они это сделали. Пришлось выложить кругленькую сумму за ускоренную процедуру, а Эле объяснять маме по телефону, что она влюбилась в своего педагога (Боков чуть не кончил от этого «влюбилась») и завтра они будут расписываться, но если мама очень захочет, то подождут ее пару дней. Мама приехать не могла, поэтому все пошло по плану А:
1) сегодня прогулять консу («алло, это Боков беспокоит, я тут приболел») и срастись телами до завтра;
2) наутро рвануть в загс и добровольно превратить себя в рабов системы.
Потому что одно дело облизывать на работе свою студентку, и совсем другое — жену.
Но это завтра. А сегодня Боков и Эля превратились в сиамских близнецов, чтобы в таком виде стонать, лизаться, спать, болтать, трогать друг дружке гениталии, краснеть, вспоминать о еде, снова спать, снова стонать, учиться подмахивать, брать в рот и т.д. и т.п.
— И все-таки: кто у тебя был раньше? — интересовался Боков, распирая Элю.
Они восседали в кресле: он снизу, она верхом. — Ну не могу я представить, чтобы никто к тебе не приставал.
— Так приставали, — мурчала Эля и жалила ему язычком крылья носа. — И пристают. Каждый день... в общаге... Там есть такие, что совсем без берегов, да и просто на улице. Особенно всякие восточные люди. Я привыкла, — улыбалась она, исследуя его лицо кончиком языка. — Такое давно уже, лет с тринадцати.
Куборизм. Домино