Её шёпот, тёплый и бархатный, проник сквозь последние слои его сна. Сергей заворожённо наблюдал, как силуэт в дверном проёме отделился от тени и поплыл к его кровати. Он притворился спящим, прикрыв глаза ресницами, следя за каждым движением. Матрас мягко прогнулся под её весом. Елена наклонилась, и её распущенные волосы шелковыми прядями коснулись его щеки. Её губы, нежные и влажные, прикоснулись к его лбу. Поцелуй. Обычный, материнский. И в то же время – нет. Ведь она легла рядом, целиком, лишь тонкий шёлк халата отделял её тело от его оголённого торса.Он приоткрыл глаза, уже не в силах притворяться. Утренний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, выхватывал из полумрака сцену, от которой у него перехватило дыхание. Она лежала на боку, опершись на локоть, глядя на него. А он смотрел туда, куда не должен был. Разрез халата расходился, и он видел... Очертания. Мягкую, полную кривизну груди, скрытую тканью. И сквозь тонкий шёлк проступали две тёмные, таинственные тени. Ореолы.Огромные, завораживающие. И в их центрах – твёрдые соски, напряжённые от утренней прохлады или от чего-то ещё...
Она поймала его взгляд. Не убралась, не смутилась. Лишь уголок её рта дрогнул в лёгкой, едва уловимой улыбке.
«Через десять минут завтрак готов, сынок. Не задерживайся», — её голос был спокоен, но в нём звенела какая-то новая, игривая нота.
Она поднялась с кровати, и это было целое представление. Медленное, томное движение. Она прошла к двери, и он, зачарованный, проводил её взглядом. Его глаза прилипли к той части её тела, что колебалась под тканью с каждым шагом. Её жопа. Не просто попа, а именно жопа — мощная, круглая, соблазнительно мясистая. Вчера, после того «спектакля» который она устроила, он не мог смотреть на ее задницу спокойно. Это была толстенная жопень, зрелая и в самом соку. Халат обтягивал её, подчёркивая каждую линию, каждое движение мускулов. Дверь закрылась, а он ещё минуту лежал, прикованный к постели жаром, разливавшимся по всему телу.
*
На кухне пахло кофе и чем-то жареным. Сергей сидел за столом, сжимая в руках кружку с остывающим чаем. Он не мог оторвать глаз. Елена стояла у плиты, её спина была к нему. Она нажала кнопку на стареньком радио на полке, и кухню заполнил ритмичный, совсем не утренний поп-бит.
И она начала двигаться. Не просто делать что-то у плини, а именно танцевать. Лёгкие покачивания бёдрами, переходящие в откровенные, чувственные вращения. Она помешивала что-то в сковороде, и её бёдра выписывали восьмёрки, а та самая жопа, теперь уже не скрытая тенью, а освещённая ярким кухонным светом, тряслась в такт музыке. Каждое движение было намёком, обещанием, пыткой для него.
Потом она взяла с тарелки толстую, ещё не готовую сардельку. И вместо того чтобы сразу нарезать её, она поднесла к своим губам. Сергей замер. Она посмотрела на него — прямой, дерзкий взгляд — и медленно, с преувеличенной чувственностью, облизнула её с конца до основания, как эскимо. Затем её губы обхватили кончик, и она с наслаждением, с лёгким причмокиванием, посасывала её, задержав на несколько невыносимых секунд. Её глаза сияли похотью чистым, неподдельным озорством.
«Мам... что это ты делаешь?» — выдохнул он, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим.
Она наконец отпустила сардельку, влажную от её слюны, и снова принялась танцевально двигаться к разделочной доске.
«А что, Сережа? Я просто люблю такие сардельки», — она бросила на него томный взгляд через плечо, продолжая ритмично вращать бёдрами. — «Особенно когда они такие... толстые... и сочные».
Она растянула слова, наполняя каждый слог неприличным, животным смыслом. Его штаны стали ему
Ступенчатая казнь