Песок не имел никакого запаха, на небе было ни облачка, солнце сильно палило. Обычно охабень в таких условиях создавал охлаждение, - а в одежде стало жарко. Верониколай стал расстёгивать длинный ряд пуговиц.
Он не понимал, где теперь центр всего этого живописного мира. «Пойду вперёд», подумал он, снимая бархатную куртку. Подкладка у неё оказалась светлая, и Верониколай вывернул куртку наизнанку и покрыл ею голову, завязав узлом рукава. Груди его теперь покрывала только белая кружевная сорочка. Короткие штаны он тоже стянул, прыгая на песке, оставшись в одних чулках на подвязках и легкомысленных узких белых кружевных трусах. Штаны он обвязал вокруг своей узкой талии, чтобы защитить голые ягодицы от неизбежных солнечных ожогов.
«Какой вообще смысл в том, чтобы идти именно в эту сторону?», размышлял Верониколай, вытаскивая каблуки из песка при каждом шаге, «Тем я и свидетельствую о себе как об органической жизни, которая в любых условиях движется без видимого астрономического смысла. Был бы я звездой, зачем бы мне было сдвигаться со своего места во вселенной?»
Между тем ощущения у него были необычные. Под зноем тело его, не защищённое охабнем, теряло влагу. Он никогда раньше не оказывался настолько мокрым — охабень всегда впитывал его пот и обрабатывал поверхность кожи чем-нибудь полезным и ароматным. И при всём при этом картинопутешественник лежит сейчас на подушках у дастархана, как и положено, в охабне — только возлежание это теперь для него закрыто и не доступно, потому что все его чувства заполнил мир пустыни. Мираж стал реальностью.
Картина вокруг него не менялась, и по-прежнему взгляд упирался в далёкую границу неба и песков, куда ни глянь. Верониколай подумал, что впереди ему встретится какое-нибудь укрытие от солнечных лучей, какая-нибудь тень, в которой можно было бы переждать светлое время. «Видимо, это и называют надеждой», мелькнула у него мысль.
Передвигаться пешком оказалось тяжело, когда привык к тому, что охабень в любой момент может включить свои ядерные движители на ступнях и отвезти тебя куда угодно.
Постепенно Верониколай обдумал всё то, что ещё оставалось в его памяти из прежней удобной жизни, и вспоминал теперь эти удобства всё реже и реже. Пустынное бытие начало властно определять его сознание.
Одновременно Верониколай с удивлением ощутил в себе переоценку ценностей. Личные трудности, которые определяли его настроение в последнее время, внезапно переставали казаться столь важными и определяющими для его жизни. Для его жизни теперь гораздо важнее было отыскать тень, а не мучить себя причинами, по которым у него не сложились отношения с человеком год назад.
«А как складываются у меня отношения с этим художником, сотворившим мир?», подумал Верониколай и пожал плечами, отчего нагревшаяся на солнце пуговица прикоснулась к его щеке и он вздрогнул: это была боль, невозможная и неизвестная доселе. Этот мгновенный необычный ожог пронзил Верониколая насквозь через всё тело, взволновал его и растревожил. «Возможно, творец картины не жалует троечин вроде меня, считая меня распутником и сладострастником. Но ведь что-то да должно нас с ним объединять! Он, как и я, воспринимает окружающее посредством зрения, различая цвета. Он, как и я, ходит на двух ногах и орудует двумя руками. Ему, также как и мне, требуется воздушная атмосфера для дыхания. Почему же он изо всех возможных вариантов бытия выбрал именно пустыню? И почему я её выбрал тоже?»
Верониколай почувствовал, что начинает кое-что понимать, и удивился, что это понимание приходит к нему без помощи ноосферы. Это был какой-то парадокс: программу живописи поддерживала как раз ноосфера, но она же не давала к себе никакого доступа тому, кто в эту программу
На прогулку за оргазмом