оглушил, кожа горела. Ее тело сжималось вокруг его члена, выжимая из него низкий, похотливый стон.
— Да… вот так… — его слова рвались, он уже почти не контролировал себя. Он хлестал ее, каждый удар был сладким унижением и приближал ее к краю быстрее, чем любая ласка.
Он убрал руку ото рта, схватил ее за талию и потащил выше, на стол, наваливаясь на нее. Теперь каждый его толчок бил прямо, заставляя ее клитор тереться о стол. Она кричала громко и отчаянно.
— Пожалуйста… — выдохнула она, не в силах больше это терпеть. — Пожалуйста, Коул…
— Что «пожалуйста»? — он наклонился над ней, его грудь прилипла к ее спине. — Ты хочешь кончить?
— Да! — закричала она, и это было чистейшей правдой. Ее гордость, ее стыд — все было сожжено в этом огне. — Да, пожалуйста, я хочу кончить!
Тяжелое, мускулистое предплечье легло ей на горло, а ладонь вцепилась в плечо, замыкая шею в жесткий захват. Он сжал.
Джейн ахнула, но звук застрял, не в силах пробиться через сдавленное горло. Воздух перекрыло. Острая паника затмила все остальное. Она забилась, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее вдавил ее в столешницу. В ушах звенело, в глазах плыли темные пятна.
Лишив ее дыхания, он начал трахать ее с новой, животной яростью. Толчки стали глубже, резче, почти выворачивающими. Каждый удар таза о ее ягодицы отзывался гулким, влажным шлепком, член двигался с порочным чавкающим звуком.
И в этой агонии, в этом белом шуме нарастающей гипоксии, ее возбуждение взметнулось до небес. Лишенная воздуха, она могла чувствовать только это — невыносимое, животное трение члена внутри нее, потное, дрожащее тело, пригвождающее ее к столу.
Он прижался губами к ее виску, к щеке, кусая и облизывая соленую кожу.
Оргазм накатил не волной, а болезненной судорогой. Беззвучный крик застрял в пережатом горле. В тот миг, когда тело выгнулось в немом блаженстве, Коул отпустил ее горло. Воздух ворвался в легкие обжигающим вихрем, смешавшись с конвульсиями, — и она закричала, захлебываясь кашлем, слезами и наслаждением, полностью обмякнув под ним.
Чувствуя, как Джейн сжимает его, Коул издал низкий, надрывный стон. Его контроль рухнул. Он вжал ее в стол, его движения стали короткими, хаотичными. Его толчки потеряли ритм, превратившись в финальные, исступленные рывки.
— А-а-ах, тварь…
На смену напряжению пришла волна экстаза. Глухой стон вырвался из его груди, когда наслаждение прокатилось по жилам, сметая всё на своём пути и оставляя лишь пустоту. Он кончал с надрывным облегчением, остатками сил вжимая ее в стол. Его тело обмякло на ней, а лицо утонуло в мокрых каштановых волосах, пока последние судороги наслаждения выжимали из него остатки сил.
Тишину на кухне нарушали только их хриплые, тяжелые вздохи, постепенно приходившие в норму. Джейн лежала грудью на холодной, липкой от пота столешнице, не в силах пошевелиться. Казалось, из нее вынули все кости, все сухожилия, оставив лишь влажную, дрожащую плоть. Веки были свинцовыми. Она чувствовала каждую клеточку своего тела — растянутую, использованную, помеченную его укусами и прикосновениями.
Коул с глухим стоном отстранился от нее. Его тело с мокрым шлепком отделилось от ее кожи, оставив странную пустоту и холодок на ее спине. Он пошатываясь встал, мышцы дрожали от перенапряжения. Не глядя на нее, он снял презерватив, переполненный и тяжелый, и, не целясь, швырнул его в мусорное ведро в углу. Попал.
Он наклонился, с трудом натянул боксеры, затем джинсы. Поднял с пола мятую футболку и натянул на голову. Ткань прилипла к мокрой спине.
Его взгляд упал на Джейн. Она все так же лежала без движения, ее спина и плечи были покрыты
С мальчиками на Соловках (Отрывки из дневника 4)