Алекс, не поднимая глаз, ощущал на языке горьковатый привкус и тяжесть унижения. Но где-то глубоко внутри, под слоем стыда, тлела крошечная искра — холодное, безрадостное удовлетворение от выполненной части сделки. Первый платёж по контракту, скреплённый потом, слюной и семенем, был внесён.
— Превосходно, а теперь, как подобает послушной сучке, заправь мой член в штаны и можешь выметаться отсюда! — раздраженно бросил Джозеф, его голос прозвучал устало и презрительно, будто он только что использовал вещь и теперь она ему надоела. Он даже не взглянул на Алекса, отводя взгляд к окну, демонстрируя полное безразличие.
Алекс, двигаясь как автомат, схватил все еще влажный, липкий член и бережно убрал его в трусы. Его пальцы дрожали, когда он подтягивал штаны и застегивал ремень. Каждое прикосновение к одежде казалось возвращением к чему-то утраченному, к той личности, которой он был всего час назад. Он спешно натянул футболку, не глядя на свое отражение в темном стекле окон, и, не произнося ни слова, направился к выходу.
Его ноги были ватными, а в горле стоял ком, но он глотал слезы, сжимая зубы до боли. Он был сильным. Он был стойким. Он выдерживал нокауты на ринге и поднимался после падений. Но это... Это было иное. Это было медленное, методичное уничтожение его сути. Его низвели до уровня вещи, чья ценность определялась лишь теплотой рта и податливостью тела. И самое страшное было в том, что он сам, ради света в глазах своих сыновей, согласился на эту сделку. Дверь лифта закрылась за ним, отсекая его от пентхауса, но не от тяжести произошедшего. Он стоял в кабине, глядя в потолок, и чувствовал, как по его щеке скатывается единственная предательская капля — тихий свидетель того, что крепкая стена его мужественности дала первую, но далеко не последнюю трещину.
В тёмном парке