— его пальцы впились в короткие волосы на затылке Алекса, не просто направляя, а жестко контролируя каждый миллиметр движения. Ритм становился все глубже и агрессивнее, каждый толчок заставлял горло сжиматься в мучительном спазме. — Твоя глотка создана для этого... — его голос был хриплым от наслаждения, — скоро ты будешь сам просить мой член и в другую свою дырочку... и ты полюбишь это...
Но Александр уже почти не слышал слов. Его сознание, чтобы не сломаться окончательно, отделилось от тела, наблюдая за происходящим со стороны. Он видел себя — этого могучего мужчину, чье тело, выточенное годами тренировок, теперь беспомощно и податливо, чья сила ничего не значила перед властью денег и шантажа. Его мир сузился до физиологических ощущений: давящий ком в глотке, предательские слезы, смешивающиеся со слюной, соленый привкус чужой кожи и пота.
Единственным якорем, не дававшим ему полностью погрузиться в пучину отчаяния, была одна-единственная мысль, которую он повторял про себя, как заклинание, как молитву: «Итан... Лео... ради вас...». Эта мысль была одновременно и спасением, и проклятием. Она оправдывала унижение, но и делала его в тысячу раз болезненнее. Он продавал не просто свое тело — он продавал свое достоинство, свое право смотреть в глаза сыновьям как сильный, несгибаемый отец. И пока его глотку насильно заполняли, он мысленно держался за их образы, за их будущее, которое он покупал ценой своего настоящего. За стеклянным фасадом пентхауса плыли огни ночного города, безразличные к маленькой человеческой драме, где мужская суть одного человека методично стиралась, приносясь в жертву на алтарь отцовской любви.
— Принеси коньяк, — властно бросил Джозеф, и Алекс с влажным чавканьем выпустил его член из губ, чувствуя, как вязкая нить слюны и смазки тянется с его губ обратно к напряженной плоти. Он поднялся на ватных ногах, ощущая, как пол уходит из-под ног, и побрел к бару. Его пальцы дрожали, когда он наливал янтарную жидкость в бокал, звук льющегося коньяка казался оглушительно громким в звенящей тишине.
Когда он развернулся, то застыл на мгновение. Джозеф стоял у панорамного окна, спиной к нему, его силуэт вырисовывался на фоне ночного города. Освещенный лишь отблесками уличных огней, он казался не реальным человеком, а изваянием — властным, прекрасным и абсолютно недосягаемым. В этой мгновенной тишине, прерываемой лишь собственным тяжелым дыханием, Алекс с невольным, горьким восхищением отметил совершенство этих линий — широкие плечи, узкие бедра, осанка полная безраздельной власти. Это была красота хищника, и на мгновение она позволила ему забыть об унижении, сменив его на странное, трепетное благоговение.
— Привыкай, — его голос был спокойным и методичным, будто он объяснял условия контракта. — Ты должен всегда сидеть у моих ног и обслуживать мой член. Теперь это твоя роль. — Он отпил коньяк, его глаза холодно оценивали Александра. — Знай своё место.
Алекс почувствовал, как ноги подкашиваются от стыда и покорности. Медленно, почти машинально, он опустился на колени. Паркет отдавал холодком в голые ноги, но это ощущение было ничтожным по сравнению с жжением унижения.
Толстый, венозный член Джозефа, всё ещё влажный и блестящий в отсветах городских огней, находился прямо перед его лицом. Словно во сне, Алекс склонился вперёд. Его губы, уже привыкшие к солоноватому вкусу, обхватили головку. Он начал медленно и тщательно вылизывать её, движения языка сопровождались тихими, влажными звуками. Каждое причмокивание отдавалось в его ушах позорным эхом, но он продолжал, сосредоточившись на механическом выполнении задачи. Его огромные ладони бессильно лежали на собственных бёдрах, сжимаясь в беспомощные кулаки.
— Открой рот шире, дорогой... — ранее произнес Джозеф, проводя пальцами по
отпуск моей тещи