линии челюсти Алекса, властно направляя его движение. Его прикосновение было холодным и решающим. — Ты же хочешь порадовать своего благодетеля?
Его руки скользнули по напряженным, бугрящимся от стресса плечам атлета, безжалостно заставляя того глубже принять его в рот. Ритмичное движение его бедер стало неумолимым метрономом, отбивающим такт этого унижения. Дыхание Джозефа участилось, стало горячим и прерывистым, но его контроль над ситуацией оставался абсолютным.
— Вот так... Глубже... — он вел себя как полновластный хозяин, его голос был низким и властным, не оставляющим пространства для неповиновения. — Твои губы, кажется, созданы для этого, Алекс. И ты учишься... так быстро.
Его пальцы вплелись в короткие волосы мужчины, жестко фиксируя его голову, направляя ритм с настойчивостью, против которой не было возражений. Каждое движение бедер Джозефа теперь было откровенно агрессивным, лишенным даже намека на игривость.
— А теперь, давай не будем церемониться! — его голос сохранял спокойную, почти бесстрастную интонацию, резко контрастирующую с жестокостью действий. — Такой как ты привык к боли на ринге... Привыкнешь и к этому.
Он резко дернул голову Александра навстречу своему толчку, вбивая член в глотку с такой силой, что у атлета потемнело в глазах. Казалось, Джозеф ставил эксперимент — пытался пробить физиологический барьер, достичь самой глубины, где сопротивление тела должно было сломаться. Глотка, подвергающаяся такому насилию, издавала непроизвольные чавкающие звуки, смешанные с хриплыми стонами, которые Алекс уже не мог сдерживать.
И тогда случилось нечто, от чего его сознание на мгновение полностью отключилось. Резкий толчок, и член, изменив угол, проскользнул глубже, чем когда-либо. Нос Александра с силой врезался в лобок, а грубые волосы впились в ноздри, вызывая резкий, животный запах чужого тела. В тот же миг тяжелые, горячие яйца ударили по его кадыку, завершая картину абсолютного, физиологического подчинения. Это было не просто использование — это была маркировка, демонстрация тотального проникновения и власти, оставляющая в памяти тела шокирующий след чужой плоти.
— Одну дырку натянули... — Джозеф хмыкнул с коротким, циничным звуком, будто констатировал завершение незначительного технического действия. Он вынул свой член почти полностью, до самой головки, оставив Александра на мгновение в состоянии хриплого, прерывистого дыхания. Но передышка была обманчивой.
С той же небрежной, методичной силой он резко вогнал его обратно, глубоко в сжавшуюся глотку. Это было не просто движение — это был ритмичный, безжалостный процесс, демонстрация полного контроля над телом другого человека. Каждый такой толчок был уроком, физическим внушением простой истины: его рот — это теперь просто продолжение воли Джозефа, отверстие, существующее лишь для обслуживания.
Воздух с свистом вырывался из ноздрей Александра при каждом грубом входе, слезы продолжали течь по его щекам, смешиваясь со слюной, стекающей на его собственную грудь. А Джозеф лишь наблюдал, с холодным, отстраненным интересом, за тем, как мускулистое тело бывшего боксера сотрясается от подавленных рвотных позывов и горького стыда.
— Ах ты ж, моя ненасытная дырка... — его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, бедра работали с механической точностью, каждый толчок вгонял плоть до самого основания, пока тяжёлые яйца не начинали отдавать тупой болью в его шею. — Принимаешь всю длину, шлюха? Чувствуешь, как растягиваешься? Такое ощущение, что ты рождён для этого... — он усмехнулся, продолжая безжалостно работать над его телом, каждый раз достигая той глубины, от которой перехватывало дыхание.
Алекс задыхался, слёзы ручьём текли по его щекам, смешиваясь с пузырящейся слюной, что вытекала из уголков его губ и стекала по подбородку. Он сильнее впился пальцами в затылок атлета, прижимая его лицо к своему лобку.
— Глубже! Давай же, работай ею как следует... — каждый толчок сопровождался влажным хлюпающим
История моей феминизации. Часть 2. Школьные годы. Первые наслаждения.