неловкостью обхватили горячую, упругую и пульсирующую плоть. Прикосновение к ней было чудовищно чуждым, оскверняющим. Он начал механически двигать кистями, чувствуя под пальцами каждый бугорок вен. Его сознание, пытаясь защититься, отделилось от тела; голова была пуста, а в ушах стоял оглушительный звон, заглушавший все, кроме собственного учащенного сердца. Единственное, что он видел, — это довольное, надменное лицо Джозефа, взирающего на него с высоты своего положения, как на вещь.
— Смелей, тебе его еще и глоткой нализывать, — Джозеф коротко хихикнул, взял с пепельницы сигару и выпустил плотную струю едкого дыма прямо в лицо Алекса. Тот закашлялся, слезы выступили на глазах, смешивая физический дискомфорт с моральным потрясением. — Твое новое место — у моих ног, с хуем в глотке. Я думаю, это справедливая цена. Ведь кроме своих дырок ты мне больше ничего предложить не можешь. А я... я за них позволю тебе и твоей семье процветать.
Каждое слово было иглой, вонзаемой в его мужское достоинство. Он был низведен до функции, до набора отверстий, а его воля, его сила, его личность — все это было объявлено не имеющим цены. И самое страшное заключалось в том, что в этой чудовищной формуле была своя неоспоримая правда.
— Не так грубо, шлюха, — Джозеф резко шлепнул его ладонью по щеке. Удар был не столько болезненным, сколько унизительным — звонкий, оскорбительный звук, от которого закипала кровь. — Ты же не мешки с песком таскаешь. Представь, что это твой собственный... Ласкай нежно.
От этой извращенной аналогии по телу Алекса пробежала судорога отвращения. Но его пальцы послушно смягчили прикосновения, двигаясь плавнее, скользя по напряженному стволу, поглаживая основание, осторожно водя большими пальцами по чувствительной головке. Горло сжалось от тошноты, но он продолжал, глотая ком стыда, который подступал все выше.
— Лучше... — прошипел Джозеф, запрокидывая голову на спинку кресла, его веки тяжело опустились. — А теперь... порадуй меня своим ртом. Открывай свою «вторую дырку», моя дорогая. — Его глаза внезапно открылись, и взгляд стал острым, как лезвие. — И не вздумай задеть меня зубами. Выбью.
Александр с шоком взглянул на мужчину перед собой. По позвоночнику пробежали ледяные мурашки, а сердце пропустило удар, замирая от ужаса перед неизбежным. Он медленно наклонился вперед. Его губы, сжатые в тонкую белую линию, разомкнулись, чтобы принять в себя солоноватую на вкус головку. В отчаянной попытке отстраниться от реальности, его мозг, ища спасения, выхватил из глубин памяти абсурдный образ — будто он вылизывает чупа-чупс, те самые леденцы, которые он так любил в детстве. На секунду это помогло, создав иллюзорную дистанцию, но ее было катастрофически недостаточно.
Его попытка растянуть процесс была тут же пресечена. Грубые ладони Джозефа легли на его затылок, и сильные пальцы вцепились в волосы. Непререкаемое давление, не оставляющее выбора, заставило его голову двинуться вперед, указывая, что игры кончились и пора переходить к сути — принять его глубже, гораздо глубже.
Он пытался контролировать рвотный рефлекс, судорожно хватая воздух через нос, пока член насильно проникал в его глотку, заполняя ее, давя на небный язычок, вызывая спазмы. Непрошеные слезы выступили на глазах и потекли по щекам, смешиваясь со слюной, капая на дорогой ковер.
Джозеф наблюдал за этим зрелищем с животным, безраздельным наслаждением. Вид этого сильного, мужественного мужчины, этого атлета и тренера, теперь покорно стоящего на коленях, с текущими из глаз слезами, с телом, напряженным от подавляемого отвращения, — это было для него высшей формой обладания. Его власть была не только физической, но и душевной, и он смаковал каждый миг этого разрушения.
Всё началось с корпоратива-3